Аналитика Богословие Христианская мысль

Вопрос об истине в современном церковном образовании

Доклад И. С. Вевюрко, старшего преподавателя кафедры философии религии и религиоведения философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, канд. филос. наук, на круглом столе «Православное церковное высшее образование в современном мире» 10 декабря 2016 г. 

Илья Сергевич Вевюрко, Старший преподаватель кафедры философии религии и религиоведения философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, канд. филос. наук.
Илья Сергевич Вевюрко, старший преподаватель кафедры философии религии и религиоведения философского факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, канд. филос. наук

Если бы мы задались вопросом о цели церковного образования в его университетском качестве (т.е. в качестве выходящего за рамки подготовки причта), то мы не нашли бы более точных и полновесных слов, чем сказанное святым апостолом Петром: «Будьте всегда готовы всякому, требующему у вас отчета в вашем уповании, дать ответ с кротостью и благоговением» (1 Пет 3:15).

Современный мир требует у нас отчета по целому спектру философских, научных и социальных вопросов. Казалось бы, православные высшие учебные заведения и научные центры должны вырабатывать ответы на эти вопросы в согласии с церковным преданием, то есть в соответствии с тем, на основании чего они называются православными. На деле же мы видим, что богословская наука большей частью обращена сама на себя, изучает свою собственную историю и обнадеживает светское общество относительно того, что она ни на что, кроме изучения своей собственной истории, не претендует.

В борьбе за обретение статуса светского знания богословие отказалось тематизировать свой собственный метод и признало себя проблемным полем н

Православный богослов, историк церкви Николай Никанорович Глубоковский
Православный богослов, историк церкви Николай Никанорович Глубоковский.

а пересечении гуманитарных наук. Иными словами, принимая во внимание семантику термина «гуманитарный», оно признало, что предметом изучения в нем является человек, в его ограниченности и относительности. Это коренным образом различается с тем, как ставил задачу богословского знания в начале прошлого века проф. Н.Н. Глубоковский. «Богословие, верное своему идеалу, – писал он, – будет наиболее совершенным знанием, если оно не забудет, что в качестве науки должно… стремиться к постижению объекта своей веры. Таким служит для нас Христос-Искупитель… Нам нужно достигнуть точного познания лица и дела Господа-Спасителя».

Прежде всего нужно заметить, что в богословии, как оно представлено сегодняшним стандартом, его апологетами и фактическим положением дел, отсутствует трансцендентное измерение. Можно сказать, что эта наука сознательно идёт на «исключение трансцендентного» (термин швейцарского психолога религии Теодора Флурнуа) – методологический принцип, который еще недавно считался отличительной чертой светского религиоведения, и который иногда называют «методологическим атеизмом».

Следствием такого подхода на уровне теоретиков процесса становится признание, что атеист и еретик могут быть дипломированными специалистами по православной теологии. На уровне же вовлеченных в процесс учащихся следствием является, прежде всего, отсутствие единства учебной программы, когда ряд предметов преподается с точки зрения содержания текстов (например, Ветхого и Нового Заветов), практически не обеспеченного единой идеей в их интерпретации, тогда как другой ряд предметов изучается с точки зрения истории идей, содержание которых подается безоценочно и релятивистично. При этом разработка научной фактологии опирается, чаще всего, на латентно принятые и не всегда должным образом разъясненные установки рационализма. Отсюда происходит полная мировоззренческая дезориентация и фрагментация сознания учащегося, в перспективе ставящая под удар целостность психики. Заметим особо, что человек, находящийся в столь плачевном состоянии, может одновременно начинать строить церковную карьеру (к прискорбию, приходится выражаться именно так), выступать от лица Церкви, проповедовать, исповедовать и прочая и прочая.

В чем же причина отказа богословия от своего трансцендентного предмета? Ситуативная причина в виде приспособления к образовательным стандартам светского, секулярного общества уже была названа. Но есть и другая, системная причина, которая затрагивает намного более широкий круг деятелей церковного образования.

Как известно, российская духовная школа XVIII-XIX вв. стояла перед своими вызовами, которые внешне проявлялись в сходных с современными тенденциях. Умы продвинутых молодых людей того времени были пропитаны уже названным рационализмом. Высшая школа порой давала одностороннее развитие тем силам души, которые активно усваивали этот ущербный, с нравственно-аскетической точки зрения, настрой. «В духовных училищах и семинариях, – писал тогда один из выпускников, – дают массу сведений, но не развивают религиозно-нравственные чувства». «Семинария – не школа пастырства, – вторил ему сторонний наблюдатель. – Накануне принятия священства ученики отплясывают польки и мазурки и стараются казаться как можно меньше духовными». Позднее один из деятелей церковной эмиграции вспоминал: «К вере и Церкви семинаристы (за некоторыми исключениями) относились, в общем, довольно равнодушно, а иногда и вызывающе небрежно».

Мы знаем, чем закончилась для Русской Церкви та эпоха, которую отчасти характеризуют эти цитаты. Но нельзя не признать и другого: к началу ХХ в. духовная школа смогла накопить критическую массу выдающихся ученых первой величины, которыми разрешены были основные апории рационалистической науки того времени, направленные против Священного Предания. Личное благочестие этих людей преодолело инерцию среды и создало условия для развития той «школы верующего разума», которая могла быть противопоставлена декадентскому «религиозно-философскому ренессансу» Серебряного века.

Святитель Лука Войно-Ясинецкий).
Святитель Лука (Войно-Ясенецкий).

Дореволюционная православно-научная школа была физически уничтожена в результате событий гражданской войны, но ее подход еще заметен в трудах единичных авторов первой половины ХХ в., таких, как свт. Лука (Войно-Ясенецкий) или выдающийся уставщик Гермоген Иванович Шиманский. Ситуация начинает меняться в 1960-х гг., когда, в пору хрущевских гонений, часть церковной иерархии обращается за поддержкой к иноконфессиональным структурам. Вероятно, полученная тогда помощь в дальнейшем располагала к доверию. И хотя либеральное направление церковной науки в советский период тоже представлено единицами (проф. Алексеев в Ленинграде, прот. А. Мень в Москве), к окончанию эпохи Церковь подошла без сколько-нибудь существенных самостоятельных научных сил.

Снятие железного занавеса произвело на русскую церковную мысль шокирующее воздействие, хотя и несколько отложенное первоначальными заботами о массовом церковном просвещении. По мере того, как духовные учебные заведения выходили на уровень высокой науки, возрастала их подавленность массивом научных данных, накопленных западным ученым сообществом за три четверти века со времени разгрома русской традиции, а также валом новых концептуальных проблем, стоящих перед основаниями современного гуманитарного знания. Сегодня мы можем подводить итоги 30-ти лет свободы, и вынуждены констатировать, что ни одной значимой попытки пересмотреть основания современной гносеологии и эпистемологии со строго православных позиций в постперестроечной России предпринято не было.

Но что такое строго православные позиции, чем они определены? Для того, чтобы понять это, необходимо поставить вопрос об истине. И прежде всего: с какого рода научной истиной мы имеем дело в текущем учебном процессе? Как мне представляется, сознание современного интеллектуала расщеплено между рационалистической и постмодернистской концепциями истины. Первая представляет истину как совокупность фактов и их интерпретаций, доступных опыту и «здравому смыслу», имеющему общие типические черты с теорией вероятности. Так, в частном разговоре с одним русским библеистом европейской выучки мне довелось услышать суждение, что с точки зрения современного научного сознания пророчество, как и другие парадоксы, возможно, однако вероятность его ничтожно мала. Вторая концепция

Ж. - Ф. Лиотар.
Ж. — Ф. Лиотар.

намного сложнее, не сказать – эзотеричнее первой. Если обобщить изложенное Ж.-Ф. Лиотаром в его эпохальной книге 1979 г. «Состояние постмодерна», то в наступившей эпохе истина не ищется, а производится. Точнее, она является характеристикой знания, которое «производится и будет производиться для того, чтобы быть проданным, потребляется и будет потребляться, чтобы обрести стоимость в новом продукте». Неудивительно, что наша страна, в большинстве фундаментальных отраслей потребляющая продукты зарубежного производства, делает то же и в богословии. Лиотар отмечал, что написанное им относится к «наиболее развитым странам», и что «расхождение с развивающимися странами в будущем не прекратит увеличиваться». Поэтому вообще сомнительно, что в России возможен постмодерн иначе как в качестве импорта.

Совсем иным является православное понимание истины. Мы исходим из того, что Господь наш Иисус Христос есть «путь, и истина, и жизнь». Отсюда следует два основополагающих положения. Во-первых, любой факт, имевший место в действительности, любое положение дел, которое обладает принудительной силой для мысли, есть часть замысла Творца, и пренебрежение им или его подтасовка является лжесвидетельством против Христа. Церковь не может позволить себе ложь, натяжку или передергивание, как это систематически делают некоторые секты, не из-за своего авторитета или масштаба как организации, но потому, что это противоречит ее природе. Вот почему критика является не изобретением либеральной теологии, а неотъемлемой частью процесса познания и самопознания в Церкви.

Однако последнее утверждение становится односторонним и, по существу, ложным при отрицании другого положения, которое заключается в том, что догматы нашей христианской веры принадлежат к постулатам разума, без привлечения которых интерпретация ни одного факта для христианина невозможна.

Здесь мы выходим на тему значительно большего масштаба, которая не может быть освещена в настоящем докладе. Дело в том, что способность к интерпретации любого факта в свете Откровения есть прежде всего признак зрелого христианина, и уже потом христианского ученого. Слова святителя Иоанна Златоуста «нужно переносить все с долготерпением, потому что это и значит веровать» обладают не только этическим смыслом, но и неисчерпаемой богословской глубиной. Кажется, что этим уже снимается вопрос о том, будет ли плодотворной работа теолога-атеиста. Напротив, даже для остепененного всякими научными регалиями верующего церковная наука есть прежде всего аскетическая и духовная задача.

Святитель Григорий Палама.
Святитель Григорий Палама.

Если подлинный смысл аскезы состоит в борьбе с помыслами, то задача православного поиска истины прежде всего заключается в отсечении всех интерпретаций, «возносящихся против разума Христова», какими бы вероятными с мирской точки зрения они ни были. По-видимому, это имеет в виду свт. Григорий Палама, когда пишет об отсечении головы и хвоста у змеи перед приготовлением лекарства из ее яда. Голова – это ложные постулаты, а хвост – следствия из них, которые могут касаться и прошлого, и настоящего, и будущего.

Сказанное, безусловно, вызывает вопросы, главный из которых – круг обязательных для православного христианина догматических положений. Этот вопрос, с одной стороны, является совершенно законным, и без его соборного решения никакое соборное делание в области церковной науки невозможно. С другой стороны, его постановка в качестве риторического, то есть предполагающего заведомую нерешаемость, обескураживает восприятием догматики как чего-то внешнего, навязываемого христианину со стороны. Стоит ли вообще называться православным, не имея вполне ясного догматического сознания, когда само слово «православие» возникло в связи с догматическими спорами? Мы исповедуем веру в соборную Церковь и непрерывно действующего в ней Святого Духа, что позволяет нам непредвзято, не разделяясь на партии, установить как общезначимое, так и спорное или сокрытое от нас. Эта работа, конечно, включает в себя историю богословия, отрицать значимость которой было бы безумно, но не в отрыве от нашей фактической веры, унаследованной от духовных наставников, которая ищет согласия с отцами, живыми и умершими, в силу собственной природы как веры соборной.

В заключение я, как и предполагалось условиями сегодняшнего круглого стола, озвучу несколько своих предложений.

  1. Необходимо продолжить и довести до конца церковную полемику по «согласию отцов». Я думаю, что одна сторона этой полемики сможет лучше сформулировать, что она называет «согласием отцов», а другая – что она понимает под православием.
  2. Необходимо развернуть дискуссию об основаниях истины в церковной науке (и о самом понятии церковной науки), а также о целесообразности церковного университетского образования в том случае, если способ обретения истины здесь ничем не отличается от секулярного.
  3. Следует изучить не только историю, но и методологию, и дух дореволюционной церковно-научной школы, – конечно, без ее идеализации, – чтобы добиться реальной преемственности с нею в новых условиях, открытых накоплением научной фактологии в течение XX-XXI вв.

Прокомментировать

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *