Аналитика Церковь сегодня

К годовщине Гаванской декларации

I

Год, прошедший со времени Гаванской встречи подтвердил, на мой взгляд, правоту оценки ее последствий священником Георгием Максимовым.

С одной стороны, наша Церковь не раскололась. И не раскололась она не потому, что у ревнителей православия не хватает духа заявить о своем отношении ко всему происходящему, но потому, что не существует Церкви, которая своим присутствием делала бы раскольниками тех, кто нарушает каноны и своими действиями вызывает раскол.

Не существует Церкви, которая своим присутствием делала бы раскольниками тех, кто нарушает каноны и своими действиями вызывает раскол.

Иными словами, ни Патриарх, ни полномочные собрания епископов нашей Церкви не сделали ничего такого, что резко бы противопоставило их другим иерархам и священникам, которые в таком случае собрали бы верных под свой жезл. Было бы совсем не смешно, а крайне прискорбно видеть «зилотов», собравшихся уйти, например, под омофор Грузинской Церкви ввиду ее последовательной и внятной позиции по Критскому собору, но застигнутых в дороге новостью о том, как патриарх Илия II встречал Папу Франциска на грузинской земле и называл его «возлюбленным братом».

Вообще тем, кто ищет, куда бы уйти, ошибочно думая, что уже теперь наступило время Жене бежать в пустыню от Змея и не видя того, что до сих пор все наши церковные нестроения не вышли за рамки того, свидетелями чему мы или наши старшие современники были в течение всего ХХ в., хочется, прежде чем они примут решение, порекомендовать прочесть книгу замечательного греческого подвижника архим. Епифания (Феодоропулоса) «Две крайности: экуменизм и зилотство». Разве мало было в истории Церкви, даже одной только Русской, фальстартов, уводивших в раскол далеко не худшую по вере и жизни, но «ревностную не по разуму» часть братий?

Наверное, мы просто недостаточно хорошо изучили церковную историю ХХ в., чтобы понимать, что встречи, лобзания, подарки, заявления разного рода, звенящие обилием самых трогательных, по их словарному значению, эпитетов и наименований, представляют собой прежде всего дипломатический протокол. Наполнен ли этот протокол хоть каким-то реальным содержанием – тайна души его участников, сомневаться в которой нам, конечно, не надлежит, но принимать которую за чистую монету не всегда позволяет как исторический, так и жизненный опыт церковного человека. Одно можно сказать наверняка: все, что в подобных дипломатических мероприятиях выглядит как половинчатая, невнятная или компромиссная позиция, уступающая в деле хранения верности православия духу века сего с его экивоками, двойными смыслами (вроде уклончивой оценки того или иного греха), лукавой предупредительностью – все это является прежде всего слабостью их участников с нашей стороны (о Папе пусть судят верящие в его непогрешимость), за которых нам следует тем горячее молиться, чтобы Господь укрепил и наставил их пасти Его стадо, пока не «сдвинут с места светильник» (Откр 2:5). А мы, пасомые, не претендуем на то, чтобы пасти кого-либо, но наша задача в том, чтобы не идти за «чуждым гласом», которого мы не знаем. От такого мы, конечно, будем бежать (Ин 10:5).

«Гаванская декларация», как и множество других документов последнего времени, ничем особенно не удивила нас. Средства массовой информации лживо называли ее «первой за тысячу лет» встречей между Патриархом и Папой, «забыв» уточнить, что речь идет лишь о Московском Патриархе, и что тысячу лет назад Москва еще не была не только митрополией, но даже городом. Большинство пунктов декларации содержат благопожелания, которые по своей практической бесплодности не говорят ничего ни уму, ни сердцу современного человека. С точки зрения светского общества, непонятно, на что могут повлиять выражения «озабоченности», обращенные ни к кому конкретно просьбы и призывы двух пожилых людей, даже возглавляющих довольно многочисленные общины, но едва ли готовых теперь же сформировать из них, перефразируя известный исторический афоризм, хотя бы одну боеспособную дивизию. Оба иерарха – люди, несомненно, монашеской жизни, но их моральный авторитет для «внешних» даже в сравнение не идет с весом Терезы Калькуттской или протестанта Альберта Швейцера. Кого же, и в чем они могли убедить этой декларацией? Кому она была направлена – «миру», или все-таки «граду»?

«Гаванская декларация», как и множество других документов последнего времени, ничем особенно не удивила нас.

К сожалению, тот обтекаемый, практически ни одного читателя не задевающий ни в плохом, ни в хорошем смысле стиль, который чудится мне в этом документе, давно стал почерком римо-католического богословия, если не в случае проповеди (к слову сказать, многие проповеди Франциска значительно интереснее), то в случае оформления специально теологических, философских, социальных и т.п. аспектов «магистериума». Это внушает горькие опасения по поводу возможности реального диалога с современной Римской Церковью – диалога об Истине, а не о наших земных институциональных вожделениях, сословных интересах или дипломатических уступках. Истина может принять выражение крайне тактичное и смиренное, но только не двусмысленное и самопротиворечивое, так как это не в ее природе.

Что действительно ранит сердце православного верующего в декларации – это употребление все тех же обтекаемых фраз таким образом, что тень вины за разделение христианского мира наводится на святых отцов. Если таким не было намерение авторов текста, то приходится признать, что ими употреблены выражения крайне неудачные: «Мы разделены… унаследованными от наших предшественников различиями в понимании и изъяснении нашей веры в Бога, единого в Трех Лицах». Неужели это следует понимать так, будто мы невольно несем догматическое и мистическое (а к чему еще здесь может относиться понимание?) учение Церкви как груз, ввиду только сыновнего послушания, но не ввиду веры в его истинность и спасительность? И не является ли такое послушание преступным, ведь преступно придерживаться обычаев, противных воле Божией? Увы, документы уровня Гаванской декларации вызывают в душе подобные вопросы, но мы тщетно будем ждать от дипломатической стилистики самой возможности ответа на них.

В остальном, хочется пожелать экуменистам, остающимся в нашей Церкви, такой сильной любви к католикам и прочим инославным, которая побуждала бы молиться о единстве с ними в Истине, а не в постмодернистском дискурсе. И того уровня святости, который позволил бы печаловаться перед Господом Спасителем о всей твари, не прибегая к административному ресурсу для решения сотериологических вопросов.

II

         Что касается цели Гаванской встречи, о ней приходится только гадать. Ею явно не могло быть совместное «возношение молитв», поскольку именно это и было бы нарушением канонов; для того же, чтобы вознести свои молитвы по отдельности, оба первоиерарха, очевидно, не имели нужды в очной встрече.

Интересно, что сама декларация не указывает никакой цели для встречи, на которой она была принята: «По воле Бога и Отца… мы… встретились ныне в Гаване… на Кубе, на перекрестке путей между Севером и Югом, Западом и Востоком. С этого острова – символа надежд «Нового света» и драматических событий истории ХХ века – мы обращаем наше слово ко всем народам Латинской Америки и других континентов». Таким образом, встреча была едва ли не случайной, и по случаю оба князя церковных направили свое обращение к латиноамериканской пастве, при посещении которой их пути пересеклись, а затем уже и к населению остального мира.

Но вере в случайность встречи мешает сама декларация, которая могла быть подготовлена непосредственно в ходе коротких переговоров только при чудесном сценарии развития событий. Христианин, конечно, возможности такого сценария отрицать не должен, однако признание его действительности означало бы признание боговдохновенности самого текста, для чего изреченная буква его, как кажется, не дает оснований. Во всяком случае, до исторической церковной рецепции даже намеки на такое признание клонились бы к той известной форме угодливости, которою на беду бывает принято у нас встречать вообще любые решения начальства, и которая призывает на себя страшные слова псалма: «яко Бог разсыпа кости человекоугодников» (Пс 52:6).

Итак, встреча была подготовлена, документ заранее составлен и составлен так, что в нем затронуты все злободневные проблемы современности – но затронуты, к сожалению, только по букве. Для примера возьмем 17-й пункт, в котором есть такие слова: «Мы не можем оставаться безразличными к судьбе миллионов мигрантов и беженцев, стучащихся в двери богатых стран». Насколько известно (было бы отрадно узнать опровержение), Россия не приняла ни одного беженца-христианина в ходе последних конфликтов на Ближнем Востоке. То ли наше Отечество не принадлежит к числу «богатых стран», то ли никто не «стучался». Более того, под вопросом остается даже статус наших родных «мигрантов» – беженцев из Новороссии, которых несравненно более ласково приняли в нейтральной Беларуси, чем у нас. Но не слышно было, к сожалению, в течение всего минувшего с Гаванской встречи года мощного голоса Патриарха, возносимого за этих людей.

Под вопросом остается даже статус наших родных «мигрантов» – беженцев из Новороссии, и не слышно было, к сожалению, в течение всего минувшего с Гаванской встречи года мощного голоса Патриарха, возносимого за этих людей.

Какой же была цель Гаванской встречи? Принимая во внимание ставшее традицией использование церковного ресурса в международных вопросах со времени окончания Второй мировой войны, приходится искать, за отсутствием духовных прорывов и за нежеланием видеть во всем злостный заговор мирового экуменизма (ибо никакого прорыва в этом отношении, к счастью, тоже совершено не было), цели чисто политические. Вспомним, каким было международное положение нашей страны в феврале 2016 г. На западном фронте усиливалась геополитическая и экономическая изоляция, Россию пытались отвне и внутри представить как государство, стремительно движущееся к обретению статуса изгоя. А Патриарх Московский, союзник кремлевской власти (что исторически в России предрешено и не вызывает у нас возражений, когда речь идет о хранении православия, т.е. доколе не возникнет надобности в подвиге Патриарха Ермогена), был назначен антикремлевской пропагандой одним из символов как внутренней, так и внешней политики России в духовном измерении. Его даже начали методично противопоставлять Папе Франциску – будто бы независимому, открытому, простому в быту – почти с самого момента избрания последнего.

И вот, словно во исполнение пророчества обложки журнала «Economist», выпущенного к началу 2016 г., Патриарх и Папа, главы разных полюсов христианского мира в упрощенном сознании обывателя, встретились и облобызались, а также вместе выразили крайне общее и ни к чему никого не обязывающее, но единодушное отношение к целому ряду вопросов актуальной повестки дня, ни словом не коснувшись ни Крыма, ни операции российских ВКС в Сирии. Такого рода встречи обычно воспринимаются дипломатами как маленькие прорывы, занимающие важное место в раскладе большой политической игры.

Патриарх и папа ни словом не коснулись ни Крыма, ни операции российских ВКС в Сирии.

Можно предположить, что Святейший Патриарх предвидел возможные, вернее, неизбежные репутационные издержки, которые несла Гаванская встреча перед лицом православных верующих во всем мире, и тот провокативный залог, в котором она будет использована как экуменистами, так и зилотствующими алармистами. Не хочется думать, что хоть кто-то в окружении Патриарха, не говоря о нем самом, мог разделять лукавые и братоубийственные желания некоторых бывших церковных спикеров, состоявшие в том, чтобы как можно больше так называемых «фундаменталистов» ушли в раскол, тем расчистив церковную площадку для будущих реформаторских преобразований. Такие похоти, очевидно, свойственны лишь умонастроению мелочному и грязному. Всего скорее Патриарх Московский не только предвидел урон, который нанесла внутрицерковному единодушию Гаванская встреча, но и прямо указал на него тем, которые просили его об этой встрече, чтобы получить от них за столь смелый шаг какие-либо уступки в других областях российского бытия во благо земного тела Церкви. И вот здесь, если моя догадка верна, видится прискорбное торжество умственного рассчета над живым чувством состояния этого самого церковного тела. «Страдает ли один член, страдают с ним все члены» (1 Кор 12:26). Поскольку же Патриарх не так сострадает нам, как нам этого бы хотелось, мы сами, я думаю, должны сострадать ему, молясь о всемерном увеличении на нем «благодати, немощная врачующей» и не поддаваясь никакому страху перед бумажными тиграми большой политики, «яко с нами Бог».

 

Прокомментировать

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *