Аналитика Богословие Образование

Кому достанется византийское наследие. О месте философии в системе образования

Часть I

«Все люди от природы стремятся к знанию»[1], – так начинает свой трактат, позже получивший название «Метафизика», Аристотель. Даже ученые-материалисты не могут не признать, что человек принципиально отличается от животного. И главное, отличие заключается в том, что вся его стратегия поведения строится на познании. Если у животного познавательные процессы подчинены инстинктам, то человек «замешан» на познании: инстинкты обеспечивают лишь базовые процессы жизнедеятельности организма.

Философияинтегральная форма познавательной деятельности, включающая постановку и решение коренных мировоззренческих и методологических вопросов. Результатом философского познания является концептуальный каркас картины мира, включающий онтологические допущения и гносеологические предпосылки. Поэтому философия является источником всякого знания. По мысли протопресвитера В. Зеньковского, «философия есть там, где есть искание единства духовной жизни на путях ее рационализации»[1].

Философия является первой формой рационального познания, выходящей за узкие рамки индивидуального опыта. Универсальный характер философского знания предъявляет особые требования (интеллектуальная и нравственная аскеза) к познающему субъекту. Поэтому современная практика «утонченного интеллектуального словоблудия» является новомодной софистикой или своеобразной квазиисповедью «на кушетке доктора Фрейда».

Философия должна быть поставлена на службу главной миссии человека, описанной в книге Бытия: «И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими (и над зверями,) и над птицами небесными, (и над всяким скотом, и над всею землею,) и над всяким животным, пресмыкающимся по земле»[2]. С другой стороны, склонность человеческой природы ко греху (в следствие грехопадения первого человека), требует подчинения процесса познания восстановлению (исцелению) человека как на индивидуальном, так и на социальном уровне. Именно с философской высоты человек призван к подвигу.

Философия является первой формой рационального познания, выходящей за узкие рамки индивидуального опыта. Она должна быть поставлена на службу главной миссии человека, описанной в книге Бытия.

Уже античные мыслители хорошо понимали цель философии. Диоген Лаэртский в книге «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» сообщает нам, что «философию философией [любомудрием], а себя философом [любомудром] впервые стал называть Пифагор <…> ; мудрецом же, по его словам, может быть только бог, а не человек. Ибо преждевременно было бы философию называть «мудростью», а упражняющегося в ней – «мудрецом», как если бы он изострил уже свой дух до предела; а философ [«любомудр»] – это просто тот, кто испытывает влечение к мудрости»[3].

К сожалению, в наши дни в русской православной среде распространено устойчивое мнение, что философия противоположна богословию. Это мнение восходит к идеям Филона Александрийского (I в. до н.э.– I в. н.э.). Это противопоставление носит исторический характер, вполне уместный (хотя и не вполне корректный) для эпохи Филона, так как речь идет всего лишь о несовместимости античной (языческой) и иудейской аксиоматики. Данная контраверза сохранялась в первые века становления христианской мысли. «Мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, для Еллинов безумие»[4], – справедливо писал апостол Павел в Первом послании к коринфской Церкви. Как мы видим, основания (базовые понятия) христианского мировоззрения значительно расходились не только с основаниями (базовыми понятиями) языческого, но и иудейского мировоззрения. Все это порождало различие как в системе ценностей, так и в типе рациональности.

Проповедь апостола Павла среди язычников в I веке преодолела не только узость исторического национализма фаресеев эпохи Ветхого Завета, но и открыла возможность рецепции достижений эллинской мудрости. А уже на рубеже II-III вв. известный христианский богослов Климент Александрийский достаточно легко «согласовывает Священное Писание с философией, и в особенности с философией Платона, этого «друга Истины»[5]. Более того, Климент фактически уровнял иудейский Закон и эллинский Логос, утверждая, что последний также был формой Откровения, данного Богом эллинам. Последующая история во многом подтверждает слова Климента. Книги Нового Завета пишутся на греческом (надо помнить, что и Филон говорил и писал по-гречески, а также пользовался Септуагинтой), а христианское богословие использует не только греческий язык, но и базовые категории эллинской философии. Конечно, обращение к эллинской мудрости носит критический характер: философские категории проходят через горнило очищения (katarsis), после чего их ждет восхождение (anabasis) на вершины богомудрия. Такова, например, судьба категории upostasis, которая стала обозначать Божественную Личность (по преимуществу) и человеческую (по образу и подобию), а также, как методологическое следствие, – особь любой природы. Разумеется, проведенная работа является заслугой, прежде всего, христианских теоретиков (в исходном смысле слова θεωρία – созерцание, умозрение), т.е. людей с развитой «зрительной» способностью ума (или интеллектуальной интуицией).

Проповедь апостола Павла среди язычников в I веке преодолела не только узость исторического национализма фаресеев эпохи Ветхого Завета, но и открыла возможность рецепции достижений эллинской мудрости.

Категориальный аппарат философии постепенно включался в христианскую сотериологическую доктрину. Сотериология определяла и оформляла собственную интерпретационную парадигму, формализовала согласно внутренней сотерио-логике содержание Откровения. После длительной теоретической работы краткая сотериологическая формула развивается в Символ Веры, опорой которого стали два фундаментальных догмата – Тринитарный (с последующим прибавлением паламитского учения о Божественных энергиях) и Христологический (включая учение о двух волях и двух действиях во Христе). Христианские догматы суть строгие высказывания, имеющие глубочайшее содержание, обеспечивающие адекватное выражение христианской доктрины и определяющее ее логику. В условиях серьезной исследовательской или аналитической работы они становятся основополагающими методологическими принципами[6].

Таким образом, сравнивая христианскую, иудейскую, языческую или любую другую систему миропонимания, корректно говорить о разных философиях или онтологиях. Сохранение устаревшей дихотомии «философия–богословие» способно приводить к появлению понятий с размытым содержанием (религиозная философия) или даже терминологическим курьезам («богословие коммуникаций», «богословие науки» и т.п.). Ликвидация устаревшего и, по сути, абсурдного противопоставления философии и богословия, позволит увидеть место богословия в системе знания.

Среди православных святых можно выделить тех, кого, без всякого сомнения, можно назвать философами. Причем они были прославлены в разных ликах: апостолы, святители, преподобные, мученики, исповедники, благоверные и праведные. Эти великие мужи, кроме прочих подвигов, выделяются тем, что смогли зафиксировать на человеческом языке божественные истины. Самому процессу вербализации, конечно, предшествовал (о чем выше уже было сказано) процесс постижения-понимания в возможной для человека степени. Сами формулировки этих истин фиксируют то, к чему способен прикоснуться другой человек, но только лишь подготовивший для этого свой ум (очистивший и возвысивший). Святитель Марк Эфесский писал одному из своих учеников: «Доколе, о несчастный, благородство и честь твоей души ты будешь погружать в вещи, лишенные всякой ценности! Не возобладали ли тобою тщеславие и ложное богатство и изящные и разукрашенные тоги и прочее, на чем зиждется благополучие этого мира? – Увы, философ – с таким чуждым философу мировоззрением!»[7]

Среди православных святых можно выделить тех, кого, без всякого сомнения, можно назвать философами.

Справедливо заметил А.В. Карташев, что «христианство по своим культурно-историческим прецедентам» можно рассматривать как синтез иудаизма и эллинизма. «Но синтез радикальный, преображающий, a не механическая амальгама. И даже более чем синтез – совершенно новое откровение, но только облеченное в традиционные одежды двух великих и столь разрозненно живших преданий»[8]. И часто есть соблазн увести христианскую мысль в одну из двух названных традиций. Противопоставление философии и богословия является отклонением в сторону иудейского понимания богопознания и богообщения. Это уклон ведет к дерационализации и обскурантизму. Эллинистический уклон также не ведет ни к чему хорошему: размываются границы парадигмы и в конце концов она теряет свое лицо.

Продолжение следует.

[1] Аристотель. Метафизика. 980 а.

[2] Зеньковский В.В. История русской философии: В 2-х тт. Л., 1991. Т.1.Ч.1. С. 14.

[3] Бытие, 1, 28

[4] Диоген Лаэртский О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов/Ред. тома и авт. вступ. ст. А. Ф. Лосев; Перевод М. Л. Гаспарова,— 2-е изд.— М.: Мысль, 1986.— 571 е., 1 л. карт.— (Филос. наследие). – С. 58.

[5] 1-ое Кор. 1, 23.

[6]  Лосский  В. Н.   Апофаза  и  Троическое  богословие  //  В  кн.:  Лосский  В. Н.  По  образу  и  подобию . М., 1995 . С. 31.

[7] Этот аспект догматики отмечался русскими философами и богословами, но не был ими в достаточной степени разработан.

[8] Цит. по: Амвросий (Погодин), архимандрит. Святой Марк Эфесский и Флорентийская Уния. – Репринтное воспроизведение издания: Holy Trinity Monastery, Jordanville, New York, 1963. – М., 1994. – С. 25.

[9] Карташев  А. В. Вселенские соборы. М., 1994. С. 13 .

 

Прокомментировать

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *