Богословие Христианская мысль

Критика теории мифологического происхождения первых десяти глав Книги Бытия. Ч. 2

Второй миф уже относится к шумерской мифологии, этот миф уже более подробный. Приведём его с небольшими сокращениями ввиду достаточно объёмного описания: «Утнапиштим сказал Гильгамешу: «Я хочу открыть тебе, о Гильгамеш, сокровенное слово; умысел богов я хочу поведать тебе. Ты знаешь город Шуруппак, что лежит на берегу Евфрата; это город старинный, и боги его внушили великим богам мысль послать на землю потоп. Там был отец богов Ану, их советник и воитель Энлиль, их вестник Ниниб, их властитель Эннуги. Бог мудрости Эа также сидел вместе с ними; он передал их слова тростниковой хижине, говоря: «О, тростниковая хижина, тростниковая хижина! О, стена, стена! О, слушай, тростниковая хижина! О, внимай, стена! О, человек из Шуруппака, сын Убара-Туту, ломай свой дом, построй корабль, оставь свои богатства, бойся своей гибели! Бросай своих богов, спасай свою жизнь, возьми с собою в корабль всякие семена жизни! А корабль, который ты соорудишь, должен быть хорошо соразмерен; его ширина и длина должны соответствовать друг другу, и ты его спустишь в открытое море». Я внял словам его и сказал богу моему Эа так: «О, господин мой, я преклоняюсь пред твоим велением и исполню его. Но что я отвечу городу и народу и его старейшинам?» Эа открыл свои уста и так сказал мне, слуге своему: «Вот что ты ответишь им: так как Энлиль возненавидел меня, то я не могу больше оставаться в вашем городе и не могу преклонить голову на земле Энлиля; я должен спуститься в глубокое море и буду жить у господина моего Эа». Утнапиштим послушался бога Эа, собрал лес и все, что было нужно для постройки судна, и на пятый день остов был готов. Он построил его в форме баржи, на которую поставил дом в сто двадцать локтей высотой, и разделил дом на шесть ярусов, а в каждом ярусе сделал девять комнат. Он сделал в нем отверстия для спуска воды, обмазал снаружи горной смолой и древесной смолой изнутри. … А когда корабль был готов, он наполнил его всем, что имел из серебра, и всем, что имел из золота, и всем, что имел из семян жизни. Он также посадил на корабль всю свою семью и всех домочадцев; собрал домашний скот, зверей полевых и всяких ремесленников и всех поместил на корабль.

                                                                   Симон де Миле. «Ноев ковчег» (1570).

Бог-солнце Шамаш назначил время, объявив: «С наступлением вечера властитель тьмы пошлет разрушительный ливень; тогда войди в ковчег и запри за собой дверь». Пришел урочный час, и с наступлением вечера властитель тьмы послал разрушительный ливень. «Я видел начало бури, но дальше смотреть на нее побоялся. Я вошел в ковчег и запер за собою дверь. Кормчему корабля, а также Пузур-Амурри, мореходу, поручил я (плавучий) дворец и все, что в нем было. Когда стало рассветать, появилось на горизонте черное облако. … Иштар надрывалась от крика, как женщина в родовых муках; царица богов обливалась слезами и восклицала своим дивным голосом: «Да обратится в прах тот день, когда я в собрании богов накликала горе! Увы, это я накликала горе в собрании богов! Это я накликала смерть для уничтожения моих людей! Где они теперь — те, которых я призвала к жизни? Как рыбьей икрой, кишит ими море». Боги Ануннаки плакали вместе с ней; боги в изнеможении садились и плакали с плотно сжатыми губами. Шесть дней и шесть ночей свирепствовал ветер; потоп и гроза опустошили землю. На седьмой день стихла гроза, и ливень, и буря, бушевавшая подобно вражескому войску. Море успокоилось, вода пошла на убыль; ураган и потоп прекратились. Я посмотрел на море: на нем лежала тишина, весь род человеческий превратился снова в глину. Там, где были поля, простиралось болото. … Я смотрел на мир: везде было море. По прошествии двенадцати (дней?) показался остров. Корабль приплыл к земле Низир; он сел на гору Низир, и гора не отпускала корабль. Прошел день, другой — гора Низир все не отпускала корабль. Прошел третий день, четвертый — гора Низир все не отпускала корабль. Прошел пятый день, шестой — гора Низир все не отпускала корабль. На седьмой день я выпустил голубя и дал ему улететь. Но голубь полетал немного и, не найдя нигде приюта, вернулся назад. Тогда я выпустил ласточку и дал ей улететь. Ласточка покружилась немного, но, не найдя нигде приюта, вернулась назад. Затем я выпустил ворона и дал ему улететь. Ворон улетел и увидел, что вода спала; он клевал пищу, пробирался по лужам, каркал, но назад не вернулся. Тогда я вывел всех из корабля и отпустил их на все четыре стороны. Я принес жертву и совершил возлияние на вершине горы. По семи в ряд я выставил жертвенные сосуды и собрал под ними в кучу тростник, кедровое и миртовое дерево. Боги вдыхали запах, боги вдыхали благоухания. Боги, как мухи, собирались вокруг того, кто принес им жертву. Тут выступила вперед мать богов. Она подняла кверху ожерелье, которое Ану сделал по ее желанию, и сказала: «О вы, боги, собравшиеся здесь! Как верно то, что я не забуду этих лазоревых самоцветов, которые я ношу на шее, так же верно и то, что я буду помнить всегда эти дни и никогда их не забуду. Пусть все боги присутствуют при этом жертвоприношении, но пусть Энлиль не приходит, потому что он не размыслил, наслал потоп и обрек на гибель моих людей». Тогда подошел Энлиль и, увидев корабль, рассвирепел. Полный гнева против богов, против Игиги, он воскликнул: «Кто-то, я вижу, спас свою жизнь. Нет, ни один человек не останется в живых после всеобщего истребления». Тут Ниниб открыл свои уста и сказал, обращаясь к воителю Энлилю: «Кто, как не Эа, мог сделать подобное дело? Ведь Эа знает все, что происходит на свете». Тогда Эа открыл свои уста и сказал, обращаясь к воителю Энлилю: «Ты, о воитель,- владыка богов, но ты не размыслил и наслал на землю потоп. На грешнике должен быть отомщен его грех, и на преступнике — его преступление. Не давай же воли своей руке, дабы не все люди погибли; пощади, дабы не все они исчезли с лица земли. Вместо потопа пусть бы лучше пришел лев и сократил род людской! Вместо потопа пусть бы лучше пришел леопард и сократил род людской! Вместо потопа пусть бы лучше пришел голод и опустошил землю! Вместо потопа пусть бы лучше пришла богиня-чума и поразила человечество! А я не открыл умысла великих богов; я только дал Атрахазису увидеть сон, и во сне он услышал умысел богов». После этого Энлиль принял свое решение и вошел в ковчег. Он взял меня за руку и вывел из корабля и меня и жену мою, велел ей стать на колени рядом со мной, а сам подошел к нам, стал между нами обоими и благословил нас (говоря): «До сих пор Утнапиштим был человеком, но отныне пусть Утнапиштим и жена его уподобятся богам и станут равными нам, пусть Утнапиштим живет далеко от земли, у устья рек». И тогда меня взяли и унесли далеко от земли и оставили жить у устья рек»»[1].

Фрэйзер отмечает, что Шумерская мифология чрезвычайно древняя и потому однозначно существовала до появления текста Пятикнижия. Увлекаясь доказательствами древности мифа о потопе, он приводит ещё более древние свидетельства, нежели эпос о Гильгамеше: «Все эти версии легенды о потопе написаны на семитическом языке Вавилонии и Ассирии. Но есть другая отрывочная версия, найденная американцами при раскопках в Ниппуре и написанная на шумерийском языке, то есть на несемитическом языке древнего народа, который, по-видимому, предшествовал семитам в Вавилонии… Город Ниппур, где была найдена эта шумерийская легенда о потопе, был самым священным и, возможно, наиболее древним религиозным центром страны, и местный бог этого города Энлиль стоял во главе вавилонского пантеона. Судя по начертанию письма, текст таблички, на которой записана легенда, относится, вероятно, ко времени знаменитого вавилонского царя Хаммурапи, то есть приблизительно к 2100 г. до нашей эры»[2].

Не выдерживает никакой критики замечание Фрэйзера о том, что легенды о потопе возникли у людей как воспоминания о наводнениях, которые в дальнейшем всё более и более приукрашивались. 

Мы видим два источника, которые, по мнению Фрэйзера, должны были заимствовать миф о Потопе у Шумеров – записи Бероса и Пятикнижие. По какой-то причине именно Пятикнижие содержит наиболее подробный и хорошо сохранившийся текст шумерского мифа. Фрэйзер не замечает того, что это чрезвычайно странно, если не сказать невероятно. Предположим Евреи действительно заимствовали этот миф, который позже включили в Пятикнижие, подобно тому как это сделали и Вавилоняне. Если подобное заимствование и могло быть, то, скорее всего оно могло происходить во времена Авраама. По одной из датировок Авраам родился в XVI в. до н. э.[3] и происходил из Ура Халдейского, недалеко от этого времени закончила существование последняя шумерская династия (Третья династия Ура 2100 – 2000 г. д. н. э.). Вроде бы всё сходится, но здесь мы вынуждены наткнуться на непреодолимые препятствия и противоречия.

Пророк Моисей получает от Бога десять заповедей (фрагмент иконы).

Во времена Авраама евреи – это племя кочевников, не имеющих ни собственной литературной традиции, ни каких либо памятников письменности, ни развитого религиозного культа, не говоря уже о собственном государстве. А сохранение письменной информации в то время требовало чрезвычайно высокой организации. Во времена Авраама у евреев не могло быть ничего иного кроме устной традиции. При этом, как известно, Авраам не живёт на территории Шумерской империи, отправляясь на запад. И вся еврейская история вплоть до Моисея показывает, что евреи достаточно далеки от того культурного центра, откуда они могли заимствовать легенду о потопе.

Теперь вопрос: «Каким образом кочевое племя евреев смогло сохранить и более точно передать шумерский миф о потопе, нежели вавилоняне, имея в качестве инструментария лишь устную традицию. В то время как Вавилон, являясь наследником Шумера как культурно так и территориально, обладая всем богатством письменной традиции, всеми институтами для её сохранения, значительно уступает в точности и объёме повествования Пятикнижию?» Из этого большого вопроса, который делает версию заимствования мифа о потопе у Шумеров совершенно невероятной и фантастичной (что в очередной раз подчёркивает божественную природу Пятикнижия), вытекает целый ряд других вопросов. А где же тот самый «варварски-яркий» язык Яхвиста, который должен был бы разукрасить легенду о потопе (заимствованную в давние времена и которую мог записать лишь Яхвист) всевозможными фантастическими и поэтическими подробностями? В то время как фигура Ноя более исторична и менее мифологична, нежели фигура Утнапиштима[4], и это свидетельствует о том, что сюжет потопа должен был описывать или править более поздний автор. Но откуда тогда этот автор мог добыть столь точные исторические подробности (имена, число сыновей, число птиц, точные размеры ковчега и т.д.), ведь свидетельство Бероса показывает, что даже в древних цивилизациях с письменной традицией, живущих на территории Шумера, легенда была либо утрачена, либо искажена.

Попытка рационального объяснения возникновения Пятикнижия эволюционным путём из политеизма натолкнулась на неразрешимые противоречия.

Не выдерживает никакой критики замечание Фрэйзера о том, что легенды о потопе возникли у людей как воспоминания о наводнениях, которые в дальнейшем всё более и более приукрашивались. Почему же в таком случае в египетской мифологии легенда о потопе полностью отсутствует. Что касается наводнений, то такая речная цивилизация как Египет ничем не уступала Шумеру или Ассирии. Интересен также тот факт, что в Пятикнижии мы не найдём ровно никакого влияния египетской мифологии. И это несмотря на родство евреев с гиксосами, несмотря на высокие посты, которые евреи занимали при дворе фараона, начиная с Иосифа и заканчивая Моисеем. Почему же Яхвист и Элохист не прельстились египетскими «красками варварского язычества»? Всем известно, что мифологии в отличие от монотеизма чрезвычайно открыты заимствованиям, поскольку опираются на принцип синкретизма[5] (хотя сам по себе синкретизм не чужд монотеизму и может присутствовать как элемент религиозного искусства, о чём писал Павел Флоренский[6]). С точки зрения документальной гипотезы еврейский монотеизм сформировался лишь к временам жреческого кодекса, или к эпохе Вавилонского пленения. Раз так, то следы египетской мифологии просто обязаны присутствовать в тексте Пятикнижия наравне со следами якобы шумерской мифологии, но их там нет.

Таким образом, ключевой для всей мифологической критики сюжет потопа доказывает целый ряд важных тезисов:

  1. Документальная гипотеза совершенно антинаучна, поскольку противоречит сама себе.
  2. Попытка рационального объяснения возникновения Пятикнижия эволюционным путём из политеизма натолкнулась на неразрешимые противоречия.
  3. Данные свидетельства в очередной раз подтвердили невероятность или чудесность возникновения Пятикнижия, что опять же свидетельствует в пользу Божественного откровения как первичного источника данного текста.

С традиционной богословской точки зрения все имеющиеся противоречия легко объяснимы. Опираясь на изначальное откровение данное Богом Адаму все более древние, более архаичные мифологии должны быть близки к реальным событиям, они будут более подробны, конкретны, они более других будут соответствовать Пятикнижию, нежели поздние мифологии, что мы и видим на примере двух мифов, которых разделяет почти полтора тысячелетия. При дальнейшем изучении мифов о потопе эта мысль подтверждается. Так, если сравнивать миф о потопе Арийского происхождения, записанный в Сатаптаха Брахмана, относящийся к VI в. д. н. э.[7] и мифологию автохтонного дравидского населения, проживавшего в Индии ещё до прихода Ариев (см. миф Камаров о потопе[8]), то обнаружится, что дравидский архаичный миф более точен и у него больше общих черт с текстом Пятикнижия.

В архаичной культуре диких племен изначальное откровение было как бы законсервировано. Именно поэтому племена дикарей оказались намного ближе к откровению и Пятикнижию, нежели некоторые развитые империи Средиземноморья. Эти свидетельства являются чрезвычайно сильными доказательствами традиционной богословской точки зрения на возникновение Пятикнижия.      

Тоже самое можно сказать и о диком племени Бхил, проживающих в центральной Индии[9]. А мифы племён Андаманских островов в Бенгальском заливе содержат в себе даже намёк на нравственную причину потопа: «…спустя некоторое время после появления на свет люди сделались непокорными и равнодушными к велениям Создателя, объявленным им при рождении. Тогда разгневанный Создатель послал великий потоп, заливший водой всю землю»[10]. Причём подобную близость к монотеистической традиции обнаруживают не развитые цивилизации, а дикие племена, находящиеся даже в XIX столетии на чрезвычайно низком уровне развития. В архаичной культуре этих диких племен изначальное откровение было как бы законсервировано, ведь цивилизованное развитие неизбежно приводит к распаду и искажению мифа с последующей утерей мифологических представлений. Именно поэтому племена дикарей оказались намного ближе к откровению и Пятикнижию, нежели некоторые развитые империи Средиземноморья. Эти свидетельства являются чрезвычайно сильными доказательствами традиционной богословской точки зрения на возникновение Пятикнижия.

Пятикнижие, будучи откровением, чудесным образом открывает для нас тайну, сокрытую временем в веках, но даёт уже не мифологическую картину, а историческую, описывая реальные события.

При этом стоит отметить, что библейский сюжет о потопе также содержит сложный морально-нравственный подтекст. Потоп возникает не из-за каприза богов, а вследствие нравственного упадка человечества. На роль спасителя людей избирается не царь, не жрец, а обычный человек, отличающийся от других лишь своей праведной жизнью. И по своей функции главы о потопе (с 6 по 10) это не сказание, не легенда, а пророчество, в котором Господь предсказывает будущее сыновьям Ноя и определяет то место, которое они займут в человеческой истории при ожидании и свершении обетования о Христе.

Таким образом, сюжет о потопе неразрывно связывается с сюжетом грехопадения, причём стоит отметить, что обетование каждый раз повторяется в конце этих сюжетов, как бы увенчивая, завершая повествование пророчеством о будущем. Просто взять и вырезать обетование из данных сюжетов просто невозможно, оно слишком сильно переплетается с каждой строкой, каждой главы о грехопадении и потопе. Помимо всего прочего в Бытии везде звучат точные даты, отмеряющие годы жизни того или иного действующего лица, время Библейского текста глубоко исторично. Подобное невозможно для мифологического сознания, историческое время свойственно лишь монотеизму, миф же навечно заключён в оковы цикличного, повторяющегося времени[11]. По этой причине само пророчество для мифа несвойственно. Очень слабо, очень туманно и кратко пророчества представлены в эсхатологическом пласте мифа, который занимает совсем небольшой объём относительно всех мифологических текстов. В то время как библейский текст весь насквозь проникнут пророчествами, ожиданием Христа. При этом эсхатологический пласт, представленный откровением Иоанна Богослова, в общей структуре Библии также занимает чрезвычайно мало места.

Читать первую часть статьи здесь.

[1] Там же С. 42.

[2] Там же С. 42.

[3] Брокгауз Ф. А. Ефрон И. А. Энциклопедический словарь. – Спб.: 1907. URL: http://www.vehi.net/brokgauz/ (дата обращения 20.05.2017).

[4] Утнапиштим в отличие от Ноя присоединился к пантеону шумерских богов на правах прародителя всех людей.

[5] Батурин В. К. Миф как пространство и время только что родившегося человека. // Пространство и время. – М.: 2010. С. 28.

[6] Флоренский П.А. Иконостас – М.: 2001. URL: http://www.vehi.net/florensky/ikonost.html (Дата обращения 02.05.2016 г.).

[7] Фрэйзер Д. Д. Фольклор в Ветхом завете. 2013. Электронное издание. URL: http://royallib.com/book/frezer_dgeyms/folklor_v_vethom_zavete.html (Дата обращения: 09.08.2016 г.) С. 60.

[8] Там же С. 61.

[9] Там же С. 61.

[10] Там же С. 65.

[11] Высоцкая А. Л. Особенности мифологической коммуникации в ранних формах сознания. // Вестник Костромского государственного университета. – Кострома.: 2009. С. 226.

Прокомментировать

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *