Модернизм и экуменизм Церковь сегодня

От модернизма к постмодернизму: расширенное послесловие к дискуссиям о проекте нового Православного Катехизиса. Часть 2

«Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя»?

До сих пор мы говорили о христианстве вообще. Теперь пора ввести различие между христианскими конфессиями и особо выделить русское православие.

Следует признать, что модернизация и особенно постмодернизация православие в целом затронули меньше, чем протестантизм и католицизм. Хотя и существует сегодня некая Финляндская православная церковь, являющая миру шедевры «христианского постмодерна». Что же касается русского православия, то здесь процесс «модернизация – постмодернизация» оказывается существенно смазанным, хотя и подчиняется, в основном, общей логике. «Смазанность» проявляется преимущественно в отсутствии четких граней между модернизацией и постмодернизацией. Причина этого – в особенностях среды, в которой существовала Русская православная Церковь в XX столетии. С одной стороны, данная среда оказывала чрезвычайно сильное давление на религию и Церковь, причем, давление, отличное от либерального. С другой – эта же среда экранировала воздействие западного либерализма, препятствуя поглощению православия «либерализированным христианством».

Русский религиозный модернизм, по-видимому, еще не раз будет вызывать исследовательский интерес. Его история тесно связана с историей нашего общества. Видимо, весь отечественный православный модернизм можно поделить на пролиберальный и антилиберальный.

К антилиберальному модернизму стоит отнести обновленчество и сергианство. Относительно последнего есть, разумеется, определенные сомнения – оно в значительной степени защищало Русскую Церковь от «либерализированного христианства», но защищало через адаптацию к иной светской, совсем не христианской по природе, советской системе. Антилиберальный модернизм – сегодня уже, скорее, прошлое, но прошлое, имеющее шанс на продолжение. Продолжение это может быть связано с реставрацией тоталитарного режима под «православно-монархическими» знаменами, при которой церкви в лучшем случае может быть отведена роль несамостоятельного надзорно-идеологического ведомства.

З. Н. Гиппиус, Д. В. Философов и Д. С. Мережковский — одни из тех, кто стоял у истоков «Религиозно-философских собраний»

К пролиберальному можно отнести деятельность дореволюционных кружков, объединявших представителей оппозиционной интеллигенции и «прогрессивного» духовенства[1]. Например, «Новое религиозное сознание», сформировавшееся на петербургских религиозно-философских собраниях, петербургское религиозно-философское общество, объединявшего в межреволюционный период деятелей Серебряного века (в том числе философов Н.А.Бердяева, В.В.Розанова, С.Булгакова и др.), «группу 32 священников», преобразованную в «Союз церковного возрождения». Сюда же стоит отнести эмигрантские религиозные кружки («парижскую школу»). К пролиберальному крылу относятся сформировавшиеся в советское и постсоветское время общины о. Александра Меня, о. Глеба Якунина, о. Георгия Кочеткова и др. Своеобразным продолжением деятельности последнего стал Свято-Филаретовский институт и «преображенские братства». Стоит признать справедливым мнение авторов статьи «Модернистские движения в русском Православии как «мягкая сила» западного либерализма: история и современность» о том, что данные кружки на всем протяжении своей истории испытывали значительное влияние западного «либерализированного христианства». Именно они выступали ярыми сторонниками экуменизма[2], который превращен в однонаправленный канал влияния христианского модернизма, а теперь и постмодернизма на православие. Стоит признать, что сторонники подобных взглядов есть и среди преподавателей духовных учебных заведений, и даже среди архиереев.

Стоит признать справедливым мнение, что данные кружки испытывали значительное влияние западного «либерализированного христианства». Именно они выступали ярыми сторонниками экуменизма, который превращен в однонаправленный канал влияния христианского модернизма, а теперь и постмодернизма на православие.

Еще одним побочным продуктом модернизации и постмодернизации христианства (православия, в частности) можно считать «зилотство», от катакомбных общин до православного экстремизма (гопничества). Как и аналогичные явления на Западе, оно представляет собой объяснимый, но небезопасный с различных точек зрения результат описанных процессов – излишне резкую, фундаменталистскую реакцию на происходящее.

Модернизация христианства в русском православии постепенно переходит в постмодернизацию. Пока оба эти процесса перемешаны, но массовая доля второго увеличивается по отношению к доле первого и преобразует остатки первого во второе.

В чем же проявляется постмодернизация русского православия? Оговоримся сразу – у нас это пока первые росточки. Они еще мало заметны и не всегда различимы на фоне традиционных проблем (и не только проблем), зачастую сливаясь с ними.

Выделим три подобных росточка.

Во-первых, упомянутое выше экуменическое движение. Говоря об экуменизме, мы имеем в виду не только явные декларации (их не так много), а, скорее, стремление выстроить отношения с иными христианскими конфессиями на основании либеральных принципов «толерантности», взаимного уважения, тесного сотрудничества, в том числе оформленного институционально, и т.д. В других условиях такой подход был бы в чем-то оправдан. Но не сейчас, когда другие конфессии становятся на путь безграничного извращения учения Христа, примиряясь с тем и освящая то, что всегда было чудовищным для христиан, в том числе и не православных.

Экуменизм размывает целостность православного вероисповедания, зарождается сомнение в полноте его истинности, создается ощущение его «неединственности», альтернативности или, по крайней мере, возможности его дополнения или изменения.

Сегодня экуменизм способствует продвижению постмодернизма (как раньше модернизма) в нескольких аспектах. Прежде всего, размывается целостность православного вероисповедания, зарождается сомнение в полноте его истинности, создается ощущение его «неединственности», альтернативности или, по крайней мере, возможности его дополнения или изменения. Далее, экуменизм выступает легальным каналом трансляции в православную среду достижений религиозного постмодерна, предлагая «объединиться» с «братосестрами» неопределенного гендера, «дестигматизирующими» содомию и прочие «естественные проявления человеческой природы», считавшиеся всегда в христианстве смертными грехами. Извращается христианское понятие любви, когда любовь к человеку отлична от «любви» к греху. Истинная христианская любовь несовместима с «толерантностью» к греху, она проявляется в стремлении излечить человека от греха, как от тяжелой болезни, а не в признании любой болезни разновидностью здоровья.

Здесь мы сталкиваемся со вторым росточком постмодернизма, который можно было бы назвать фрагментаризацией русского православия. Фрагментаризация – утрата единства, целостности, кафоличности, распад на кружки, «сообщества», объединенные лишь формально, но не действительно и духовно. Фрагментаризация – не раскол. Каждая из сторон раскола была уверена в сохранении полноты истины. В условиях фрагментаризации «толерантно» признается право «быть другим», называя себя православным. Показателен в данном плане сайт «Ахилла», к которому мы еще обратимся. С одной стороны, там постоянно идут уважительные ссылки на о. Андрея Кураева – ярого борца с якобы существующим «голубым лобби» в церкви, с другой – публикуются сочувственные материалы о «стигматизированных православных геях», в которых успешно осуществившие каминг-аут содомиты «обосновывают» свою полную аутентичность христианству[3].

Пасторы-геи уже норма для Европы. Хотим ли мы такого у себя дома?

Вот, например, слова участницы обсуждения данной проблемы на сайте: «Поэтому говорить о том, что есть какое-то определенное отношение церкви, я бы не стала. Тем более, что это отношение является категорией динамичной, оно меняется, и мне кажется, я как раз работаю на то, чтобы отношение менялось в лучшую сторону. С другой стороны, мы рассматриваем это не как изменение, но и как подход к тому, что в церковном Предании, в церковном сознании есть уже возможность для того, чтобы по-разному интерпретировать различные проблемы сексуальности, в том числе, связанные с сексуальными ориентациями.»[4] Опять-таки реабилитация явного, четко обозначенного в Священном Писании (Предание не может противоречить Писанию, но лишь раскрывает его во всей полноте) греха «протаскивается» не через утверждение или отрицание чего-либо, а через «динамичность» и различия «интерпретаций». Происходит «размывание» учения, утрата им целостности и определенности. Иными словами осуществляется распадение Православия на богатый спектр сосуществующих и плавно перетекающих друг в друга «радужных» цветов.

Завершая тему содомии, можно провести любопытное сопоставление рассуждений на данную тему о. Александра Шмемана и нынешних «православных геев», взятых с того же сайта «Ахилла».[5] Подобная процедура позволит увидеть одновременно связь и различие православного модернизма и постмодернизма. О. Александр не оправдывает гомосексуализм, но и не осуждает его однозначно (чего можно было бы ждать от православного пастыря). Он превращает содомию в предмет интеллектуального анализа, сообщает проблеме дискуссионность, что оправданно в науке, но неприемлемо в религии, Священные тексты которой четко объявляют содомию тяжким грехом. Будто бы зарождается сомнение, «приоткрывается дверка» для дальнейшего.

«Православные геи» просто выдают себя за «стигматизированных» страдальцев и призывают православный мир принять их. Наверное, следует еще покаяться перед содомитами за «века гонений». Но принцип покаяния, как выше было сказано, подобной публике подозрителен. Ведь кающийся – грешник, а понятие греха не толерантно.

Фрагментаризация имеет в отечественном Православии особенный источник. Дело в том, что в постатеистическое, «перестроечно-реформационное» время Церковь еще не успела наладить организованную миссионерскую деятельность, каждый шел к Православию своим путем. Можно сказать, что к Нему вели тогда множество тропок. Кто-то через книги, кто-то через проповеди, кто-то через личные трагедии и разочарования, а кто-то через колдунов и иогов. Подобная ситуация, разумеется, объяснима. Люди разные, и пути у них — разные. И миссионеры находились для каждой группы свои: у кого-то — о.Андрей Кураев, у кого-то — о.Даниил Сысоев, у кого-то — о. Димитрий Смирнов. Плохо то, что не привели эти тропки к одному и тому же, а образовалось множество кружков, фрагментиков, группок… Какие-то из них постепенно сливаются в целое, но какие-то так и остаются фрагментиками, постепенно от Православия отходящими. Пример подобного -Преображенские братства, восходящие к общине упомянутого о.Георгия Кочеткова. Впрочем, их (фрагментиков) достаточно много.

В постатеистическое, «перестроечно-реформационное» время каждый шел к Православию своим путем. И миссионеры находились для каждого свои: у кого-то — о.Андрей Кураев, у кого-то — о.Даниил Сысоев, у кого-то — о. Димитрий Смирнов. Плохо то, что не привели эти тропки к одному и тому же, а образовалось множество кружков, фрагментиков, группок…

Вот один из таких фрагментиков и репрезентирует упомянутый выше сайт «Ахилла».

Создатели сайта так пишут о себе: «Это не атеистический сайт, не светский, не церковный — это скорее проект церковных или бывших церковных маргиналов. Здесь можно говорить спорные, резкие, непочтительные вещи, если они сказаны «уязвленным» человеком, которому не все равно.»[6]

«Этот проект для тех, кто «уязвлен», кому не все равно. Для тех, кто ценит свободу, прямоту, не боится авторитетов, готов задавать непочтительные вопросы и искать на них ответы.»[7]

Итак, ключевое слово здесь – «уязвленность». Но язвы — ведь они разные бывают. Чьи-то язвы – от ран, нанесенных врагами правого дела, а чьи-то – от собственных пороков и невоздержанности.

Уязвленным можно быть и от пострадавшей гордыни, от недооценненности, реальной или мнимой…

Правильнее сказать, это сайт чувствующих себя обиженными. И в силу этого ставшими маргиналами. Там много расстриг, священников в запрете, просто ушедших из Церкви. А есть и оставшиеся, и даже служащие. Но служащие без веры и с обидой. Каково читать слова действующего пастыря о себе: «Религиозность реально отупляет человека, лишает его самостоятельности, терпимости, человечности… Вопрос: Есть ли какая-то разница между тобой настоящим и тобой-священником? Я бы сказал: нет почти ничего общего. Только очень плохой артист отождествляет свое лицо с гримом и свой ум — с набором реплик из пьесы. А я хороший артист. Церковь это театр, витрина, и обмануть она может только очень неумных и экзальтированных людей, как артист обманывает детей, одеваясь в костюм Деда Мороза. Но ребенок это ребенок, а взрослый человек, верящий разодетому бородатому мужику, который претендует на знание божественного откровения — просто дурак. Ну, а сам мужик, одевшийся в костюм Деда Мороза и верящий, что от этого он в самом деле стал Дедом Морозом — полный идиот.»[8]

И дальше, в таком же духе. Церковь сравнивается со «шлюхой», с «мясокомбинатом» и т.д. Автор данной «исповеди», некий о. Олег вышел на «Ахилле» в лидеры по просмотрам (более 80 000).

Конечно, этого человека искренне жаль. Но вот вопрос, как и зачем такие, как он, пришли в Церковь?

Вообще, путь таких людей описан в нашумевшей книге М.Кикоть. Мы уже публиковали статью на эту тему, и определяли происходящее в таком роде как следствие «религиозного психоза».[9]

В России всегда были — интеллигенция (труженики, занимавшиеся созидательной умственной деятельностью в рамках добротно освоенной профессии) и «интеллигенция» — особая группа «страдателей» и «радетелей», к какому-либо созиданию в принципе не способных. Именно представителей данной группы имел в виду Л.Н.Гумилев, когда смертельно оскорблялся на отнесение к ним. Помню слова из одного интервью с ним: «Вы, как русский интеллигент…» «Не смейте применять ко мне это бранное слово!»

Разумеется, «религиозный психоз» — путь «интеллигенции» – советской или раннепостсоветской. «Интеллигенции» – глубоко светской по своей сути, не прошедшей даже элементарного воцерковления – подлинного, разумеется, а не внешнего. И «интеллигенции» глубоко русской. Стремящейся к возвышенному служению великому делу, но не умеющую поддерживать чистоту в своем доме или регулярно гладить одежду.

И все же Церковь отличается от других социальных институтов, в ней и тяжелее, и проще одновременно. Отличается тем, что она – Тело Христова и что есть в ней Дух Святой. Только вот ощутить, осознать это в полной мере не всем дано. Дано – терпеливым. Без терпения нет веры, как и без веры не будет терпения.

Почему они считают, что русская Церковь будет свободна от пороков нашего общества? А что – в армии, в государственном аппарате, в бизнесе, в учебных заведениях и больницах нет хамства, самодурства начальства, воровства, глупости, показухи, раболепия перед вышестоящими, подлости и т.д.? Но ведь и в Церкви – те же люди. И несут они туда не только лучшее.

И все же Церковь отличается от других социальных институтов, в ней и тяжелее, и проще одновременно. Отличается тем, что она – Тело Христова и что есть в ней Дух Святой. Только вот ощутить, осознать это в полной мере не всем дано. Дано – терпеливым. Без терпения нет веры, как и без веры не будет терпения. «Претерпевшие до конца спасутся». Ибо вера позволит чувствовать Дух сквозь хамство, несправедливость, нищету, тяжесть повседневного (и порой, далеко не возвышенного) труда… Господь помогает, но помогает тем, в ком есть вера, вера, испытанная терпением.

Понимали ли начитавшиеся о.Кураева или слушавшие его лекции в комфортных университетских аудиториях «образованцы-интеллигенты», какая тяжесть – ряса и крест? Почему они видели себя, по меньшей мере, Иоаннами Кронштадтскими или оптинскими старцами, а не скромными смиренными тружениками Христовыми? Ведь подвиг последних не меньше мученически погибших за веру. Но вставший на путь служения должен быть готов и к тому, и к другому.

Все уважают человека в военной форме. Потому что он принял присягу. Присяга эта может потребовать от него всю жизнь провести в далеких степных, лесных, горных гарнизонах со всеми прелестями тамошней службы или отдать жизнь, защищая Родину. Но разве служение священника легче? И разве не строже его присяга?

Понимали ли они, сегодняшние расстриги и актеры, на что идут, готовы ли были все это вынести, не потеряв веры? И так ли крепка была у них вера?

Но они пришли, подобно человеку из евангельской притчи (Мф, 22, 1-14), званному на брачный пир, но явившемуся на него не в брачной одежде. И «Тогда сказал царь слугам: связав ему руки и ноги, возьмите его и бросьте во тьму внешнюю; там будет плач и скрежет зубов; ибо много званых, а мало избранных». Они, званые, шли «на пир» в обычной «мирской одежде», покрытой пылью, грязью, жирными пятнами… И даже наброшенная на плечи ряса не смогла этого скрыть. Ведь тяжкое бремя – ризы и крест… Многое надо исправит в себе, прежде чем возможно будет нести его достойно, иной взгляд на все нужен, иное отношение к происходящему…[10]

Неужели они не понимали, что главный подвиг и есть в том, чтобы бороться с тем, что несет в Церковь общество, мир, шаг за шагом приближая ее к Евангельскому идеалу? Но бороться не по его, мира, правилам, в блогосфере и на митингах, а ежесекундным терпеливым служением, в котором Господь, когда будет нужно и тому, кто достоин, подаст помощь. Есть избранные… Ведь не все же ушли, далеко не все. И не так уж многие из них, оставшихся, столь вопиюще циничны, как герои приведенной выше «исповеди» (кстати, на исповеди каются, а не обвиняют, «батюшка» видно про это забыл). Им не проще, тем, кто остался, тем, кто СЛУЖИТ и кто созидает своим служением, служением во имя Божие и с помощью Божией Церковь, именно ту Церковь, которая есть Тело Христово. И бороться им приходится теперь еще и с цинизмом разочаровавшихся и с последствиями обид ушедших. Впрочем, хорошо, что ушедших. Хоть бы и на «Ахиллу». Все лучше, чем отравляли бы они Церковь изнутри.

И зачем сегодня винить все и вся за свое разочарование? За то, что не смогли, не выдержали, не сдюжили? Зачем оправдывать собственную слабость обвинениями и прикрывать обиду «борьбой за правду»?

«Критиковать» – вообще любимое занятие русской «интеллигенции», той, которая всегда хотела революции (ее же, кстати, ждет в РПЦ и «исповедующийся анонимщик»). Бакунин, авторитетный анархист, говорил: «Страсть к разрушению есть созидательная страсть». Много анархисты насозидали… Как и русская «интеллигенция» вообще.

Основатель «Ахиллы» признается в одной из немногих «положительных статей» о священнослужителях, что ругать ему гораздо проще, чем хвалить. «Мне часто говорят, что я только ругаю, критикую, не вижу доброго в Церкви и обществе. На самом деле, вижу, но писать про это не умею. Ругать легко: выявляешь безобразия, ошибки, дурь, делаешь разбор, анализируешь, иронизируешь. А как описать хорошее, доброе? Набором возвышенных эпитетов? Придыханием «ахах»? Чтобы писать о хорошем, надо обладать особым талантом и детской непосредственной душой. Но даже и в таком случае не всегда получается, часто выходит нечто миленькое, слюнявенькое и розоводушещипательное. Недаром лучшие книги всегда о страстях и хулиганах (Карлсонах и Раскольниковых).»[11]

Ну что ж, самоирония – тоже черта постмодерна. И все же невольно вспоминается сцена из «Несвятых святых» Владыки Тихона (Шевкунова). В советские еще времена в Псково-Печерский монастырь приехала группа детей партсовноменклатуры. Почтенному насельнику монастыря, казначею о. Нафанаилу, было поручено провести экскурсию. О. Нафанаил привел молодежь в пещеры и показал крохотную келью подвижника схииеромомонаха Лазаря, где тот подвизался двадцать пять лет. С ухмылками и ужимками отпрыски советской элиты слушали про подвиги о.Лазаря, осматривали его келейку, где он жил и молился, тяжелые вериги и железный крест… «А куда он ходил в туалет?» — под общий смех осведомилось самое «остроумное» чадо. О.Нафанаил дождался, пока гогочущие юнцы поутихнут, и вывел их наружу. Провел, не останавливаясь, по всей территории обители до скрытого от посторонних глаз заднего хозяйственного двора. Выстроил «экскурсантов» полукругом около маленького нужного чуланчика и объявил: «Вот, смотрите, сюда о. Лазарь ходил в туалет». Развернулся и ушел, предоставив публике осматривать и обнюхивать то, что ее больше всего интересовало в Святой обители и в жизни подвижника[12]. Вот так посетила «продвинутая молодежь» православную святыню.

Российский школьник Николай Десятниченко рассказал в Бундестаге о «невинно погибших» немецких солдатах

«Критиковать» – вообще любимое занятие русской «интеллигенции», той, которая всегда хотела революции (ее же, кстати, ждет в РПЦ и «исповедующийся анонимщик»). Сегодня, впрочем, и на «бунт» согласны (любимое слово «пусек», которым «анонимщик» явно сочувствует). Бакунин, авторитетный анархист, говорил: «Страсть к разрушению есть созидательная страсть». Много анархисты насозидали… Как и русская «интеллигенция» вообще. В этом отношении она всегда была противоположна русским же инженерам, врачам, учителям, профессорам – просто честно работавшим на своем месте и выполнявшим свой долг. Как и простые русские священники своим служением. Именно они потихоньку строили и благоустраивали Россию, которую так хотелось разрушить «критически настроенной» интеллигенции…

Кстати, всегда Россия (православная!) всегда была ей мало дорога, если не сказать ненавистна. «Разрушительная страсть» всегда хорошо сочеталась с антипатриотизмом и национальным нигилизмом. Только христианство в качестве основы всего этого не привлекали. А теперь освоили.

Вот и «Ахилла» одним из первых вступился за «стигматизируемого» уренгойского школьника, в бундестаге сокрушавшегося о судьбе «невинных» солдат вермахта, на совести которых десятки миллионов убитых, замученных, умерших от голода, сожженных заживо… И заметьте – все сочувствие из милосердия и самых добрых побуждений, свойственных цивилизованному человечеству! Переинтепретировали. А кощунственное название статьи «О войне с христианской точки зрения».[13] Вот, значит, что теперь считает «христианским» «Ахилла». Может быть, еще канонизировать предложат гитлеровских насильников и убийц как «невинно убиенных»? Или заявят, что Нюрнбергский процесс – тоже «акт дискриминации» и с «христианской» точки зрения надо пересмотреть его решения?

Еще одним фирменным знаком постмодернизма является мнимая сложность. Средства ее создания различны – многословие, цитатные коллажи, специфическая терминология, логические, а чаще софистические пассажи…

«Ахилла» — тоже симптом постмодернизации, причем в специфически русском варианте. И «актерство» анонимщиков своеобразно претворяется в «постмодерную» игру, ведь чувствуется, что «анонимщик» не просто вынужденно ведет ее, а с каким-то мазохистским удовольствием… И явно с удовольствием об этом вещает. Кстати, полуцензурность терминологии и специфичность сравнений (шлюхи, проститутки, мясокомбинат, сосиски) также напоминает постмодерное сознание, «перформансированное» и «инсталлированное» соответствующими шедеврами…

Еще одним фирменным знаком постмодернизма является мнимая сложность. Средства ее создания различны – многословие, цитатные коллажи, специфическая терминология, логические, а чаще софистические пассажи… Если это выполнено с профессиональным филологическим изяществом, создается ощущение глубины, но достаточно применить к этой словесной эквилибристике методы строгого и непредвзятого анализа, чтобы пустота содержания, а точнее, отсутствие смысла стали очевидными. В лучшем случае остаются тавтологии типа «масло масленое», банальности «вода – мокрая» или противоречия – «жаренное мороженное».

Естественно, не обо всем можно говорить просто. Но есть сложность необходимая, и есть сложность излишняя, намеренная. Именно последняя – свойство постмодерного «дискурса» («дискурсов»). Построения постмодерна – знаковые системы, за которыми ничего не стоит, разве только выражение состояния самого постмодерного сознания. «Гуру» постмодернизма нечто похожее назвали «симулякром». Так вот, все созданное в рамках постмодернизма знание становится системой (а точнее, нарративом) симулякров. Добро бы если речь шла только о вновь создаваемом постмодерном и значимом исключительно для него самого знании. Проблема в том, что «симулякризации» подвергается все знание, включаемое в поле постмодерна, имеющиеся смыслы и значения «размываются», деконструируются, многократно переинтерпретируются, микшируются, лишаясь всякой определенности, по сути, исчезая. Постепенно подобная процедура охватывает культуру вообще. Религия как наиболее определенная, структурированная часть культуры, разумеется, не может быть игнорирована постмодернистским дискурсом – с ней справится, пожалуй, сложнее всего, но именно поэтому, как главное препятствие, она становится значимым объектом деконструкции. А постмодернисткие процедуры, применяемые здесь, должны быть максимально тонкими и изощренными, т.е. лукавыми.

Постмодернизм лукав. А лукавство – главный враг христианства. Кого в народе называют «лукавым»?

Но «лукавый» действует руками людей, порой не отдающими себе отчета, чьим орудием они являются. Наши страсти и немощи, имеющие не только телесную, но и интеллектуальную природу, – ниточки, за которые так легко дергать.

Страшны не сознательные враги христианства, а те, кто предлагают понять его иначе и узаконить впредь любое понимание иначе.

Дьявол кроется в мелочах …

Все упомянутые «росточки» постмодернизма (экуменизм, фрагментация, усложненность) можно найти и в тексте проекта нового Катехизиса, что прямо выявилось в процессе его обсуждения.

Нет никаких оснований считать проект постмодернистским манифестом, но признаки постмодернизации там, безусловно есть. Еще менее стоит видеть в нем сознательную программу постмодерного извращения православия. Он просто отражает ситуацию. Причем, отражает очень осторожно, ведь это официальный документ.

Проект катехизиса постмодернизирован в той мере, в которой постмодернизировано сегодня русское православие.

Итак, насколько в проекте проявились экуменизм, фрагментарность, нарочитая усложненность?

Что касается экуменизма, то на его присутствие в проекте указывали практически все критики. Приведем слова о. Андрея Филипса, человека западного, возможно, лучше способного уловить экуменический настрой текста: «И ясно также, что они (авторы проекта – О.Е.) использовали римо-католический катехизис, созданный после Второго Ватиканского собора (или его версии), и псевдоправославный парижский катехизис «Жив Бог»… Его (проекта – О.Е.) бюрократический язык и западный жаргон в словах про «человеческое достоинство и права» и «социальную концепцию» выражает не православное богословие, но политкорректную «научную» теологию западных докторантов… Ясно, что всё это написано теми, кто ближе к гуманизму Папы Франциска, чем к Православной вере и народу. Кто-то в Москве, кто учился в западном университете, хочет проведения в Православной Церкви собора в стиле Второго Ватиканского… Признаком римо-католицизма является придание Патриарху Русской Церкви власти, подобной папской, а также поверхностное описание ереси Филиокве. Признаком иудейства в протестантском стиле является чрезмерный акцент на Ветхом Завете, как если бы Новый Завет был просто продолжением Ветхого.»[14] Закономерен вывод, который делает о.Андрей: «Авторы проекта, очевидно, вовлечены в экуменическую ересь, которая продвигается интеллектуалами, которые мало или вообще не общаются с обычными православными. И продвигается за нашими спинами, даже за спинами епископата.»[15]

Обратим внимание, о.Андрей говорит не просто о сближении православия с католицизмом или протестантизм, а о сходстве тенденций, отражаемых проектом, с теми процессами, что происходят в западном христианстве.

Дискуссии показали, что текст полемичен даже в связи с предложенными православными трактовками – ведь значительная часть данных дискуссий носила сугубо богословский, а не дидактически – методический характер, как можно было бы ожидать относительно Катехизиса.

Проявлением фрагментарности в проекте можно считать его полемичность, разнообразие включенных в него фрагментов, противоречивость отдельных положений, о которых говорили многие критики проекта.

Нужно понимать, что все это в какой-то мере могло бы быть терпимо в богословском труде, предназначенном для узкого круга профессионалов, но не в Православной азбуке, которой должен быть Катехизис.

Особенно хотелось бы остановиться на полемичности. Авторы прямо указывают в Предисловии: «Хотя настоящий Катехизис не имеет полемической направленности, в некоторых его разделах упоминаются наиболее существенные расхождения между православным учением по отдельным вопросам и пониманием тех же вопросов в католической и протестантской традициях»[16]. Однако дискуссии показали, что текст полемичен даже в связи с предложенными православными трактовками – ведь значительная часть данных дискуссий носила сугубо богословский, а не дидактически – методический характер, как можно было бы ожидать относительно Катехизиса.

Наконец, усложненность. Она стала едва ли не самой главной претензией к проекту. Процитируем, например, о.Андрея Филиппса: «Этот проект основан на сверхсложном, самодовольном интеллектуальном подходе, наполнен цитатами из Священного Писания и ранних Отцов… В отличие от используемого в РПЦЗ простого и классического «Закона Божьего» протоиерея Серафима Слободского (который также очень популярен в России), этот проект недоступен для простых православных.»[17]

На неоправданную сложность и излишнюю объемность текста указывает о.Георгий Максимов[18].

20 октября 2017 года Аналитический центр св. Василия Великого провел круглый стол, посвященный обсуждению проекта нового Катехизиса

Согласен с подобной критикой и Ф.В.Шелов-Коведяев, светский историк и общественный деятель: «мне думается, что при обсуждении проекта нового Катехизиса не был поставлен основной вопрос, а именно, – кому он адресован?…Ведь как текст, призванный популяризировать Православие, он бесполезен, т.к. многословен, сложен и нуден. Церковным людям он, попросту, не нужен, ибо, как о том единодушно свидетельствует обсуждение, у нас есть прекрасный Катихизис Святителя Филарета.»[19]

Усложненности служит и отказ от вопросно-ответной структуры – она требовала бы четкости и однозначности. Для того, чтобы убедиться в этом, достаточно в очередной раз сравнить предложенный проект с Катехизисом Св.Филарета.

Нам бы хотелось отметить, что данная сложность несет все черты постмодернистской «псевдоусложненности» – объем, сложность формулировок, коллаж из цитат (их количество, по мнению критиков, излишне), исторические экскурсы, заменяющие решение вопроса по существу, нарративность, размытость, причем в даже богословски весьма существенных фрагментах (например, когда речь идет о Священном Писании)[20]..

О. Георгий Максимов подытожил свою позицию в полемике с апологетами проекта Катехизиса следующими словами: «перед нами компилятивный текст крайне низкого уровня исполнения, нечитабельный, искажающий учение Церкви (примеры чего я привел, и не я один), сумбурный и невнятный, проблемный в отношении стилистики и композиции, совершенно не отвечающий тому жанру, который заявлен, и тем задачам, которые перед ним стоят.»[21]

Действительно, проект Катехизиса не в состоянии быть Православной азбукой для новоначальных, зато он хорошо отразил опасные тенденции в отечественном Православии. Но показал также и то, что Церковь, как в лице священнослужителей, так и мирян, не собирается покорно принять данные тенденции и готова бороться с ними.

С первой частью статьи Вы можете ознакомиться по ссылке: https://stbasil.center/2017/11/21/ot-modernizma-k-postmodernizmu/ 

_______________________

[1] Прекрасная статья на данную тему размещена на сайте Аналитического центра святителя Василия Великого. См.: «Модернистские движения в русском Православии как «мягкая сила» западного либерализма: история и современность».

[2] О нашем отношении к проблеме экуменизма см.: Ефремов О.А. Экуменизм в условиях тотальной аномии: с кем и во имя чего объединяться? https://stbasil.center/2017/02/17/ecumenism-v-usloviah-anomii/

[3] http://ahilla.ru/tserkov-i-gomoseksualnost/

[4] Там же.

[5] См.: http://ahilla.ru/pravye-v-svoem-otverzhenii-tupikov-my-bessilny-v-utverzhdenii-i-v-svidetelstve/ и http://ahilla.ru/tserkov-i-gomoseksualnost/

[6] http://ahilla.ru/manifest-ahilly/

[7] http://ahilla.ru/76-2/

[8] http://ahilla.ru/ya-nadeyus-na-revolyutsiyu-v-rpts/

[9] Религиозный психоз как новый путь к безбожию (размышления по мотивам книги Марии Кикоть «Исповедь бывшей послушницы»)https://stbasil.center/2017/03/17/religioznij-psihoz-kak-novij-put-k-be/

[10] Мы писали об этом в статье, посвященной книге М.Кикоть. Истинно христианский взгляд на происходящее блестяще представлен игуменией Феофилой (Лепешинской) в книге «Плач третьей птицы»

[11] http://ahilla.ru/dobryj-batyushka/

[12] См.: Тихон (Шевкунов), архимандрит. Несвятые святые и другие рассказы. М., 2014. С. 101-102.

[13] http://ahilla.ru/o-vojne-s-hristianskoj-tochki-zreniya/

[14] https://stbasil.center/2017/11/01/o-proekte-katehizisa/

[15] https://stbasil.center/2017/11/01/o-proekte-katehizisa/

[16]http://theolcom.ru/images/2017/%D0%9A%D0%B0%D1%82% D0%B5%D1%85%D0%B8%D0%B7%D0%B8%D1%81%D0%A1%D0 %91%D0%91%D0%9A_%D0%9F%D1%80%D0%BE%D0%B5%D0% BA%D1%82.pdf

[17] https://stbasil.center/2017/11/01/o-proekte-katehizisa/

[18] http://apokrisis.ru/sovremennye-vyzovy/aktualno/193-newkath

[19] https://stbasil.center/2017/10/27/zamechanija-shelova/

[20] «В предложенном на рассмотрение Церкви новом проекте Катихизиса имеются, конечно, положения, в которых излагается православное учение о Священном Писании. Некоторые из названных положений вызывают вопросы со стороны точности формулировок и ясности содержания.» Вевюрко И.С. Касательно пунктов нового проекта Катихизиса, освещающих место Священного Писания в учении Церкви // https://stbasil.center/2017/10/23/razbor-proekta-katehizisa/

[21] https://stbasil.center/2017/11/13/esche-raz-o-novom-katehizise/

Прокомментировать

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *