История Россия

Патриарх Гермоген и Смутное время

Роль патриарха Гермогена в преодолении смуты начала XVII в. хорошо исследована историками. В настоящем докладе я хочу коснуться понимания им событий, участником которых ему суждено было стать.

Слово «смута» используется Гермогеном в грамоте казанскому митрополиту Ефрему от 1606 г. По случаю прекращения в Свияжске мятежа против царя Василия Шуйского патриарх пишет: «Да и в Казани б ты оберегал от той смуты накрепко, чтобы люди Божии не погибали душей и телом, да смотрел бы ты и над попами накрепко, чтобы в них воровства не было» [1]. Таким образом, «смута», в терминологии патриарха, включает в себя гибель не только тела, но и души; кроме того, ей сопутствует и содействует «воровство»: последнее слово могло употребляться как в узком значении «грабежа», так и в широком – «обмана» [2].

Гермоген. Портрет работы В. Шилова.

Раскрывая это определение в контексте других писаний Гермогена, мы обнаруживаем, что гибель тела он понимал в индивидуальном и родовом, физическом и социальном смысле: во-первых, люди гибнут в боевых действиях; во-вторых, они начинают «работать» на чужую для них, иноверную власть; в-третьих, оставляют на разграбление и поругание своих жен и детей; в-четвертых, лишаются имущества. Во второй половине XVII в. в таком, «телесном» смысле слово «смута» употреблял беглый подъячий посольского приказа Г.К. Котошихин, которому иногда (впрочем, ошибочно [3]) приписывают введение в русскую публицистику самого понятия «смутного времени». В труде Котошихина политические провокации разного рода характеризуются как «смута для грабежу домов и животов» [4].

Особенность восприятия смуты патриархом Гермогеном состоит в постановке им на главное место гибели души, что связано в первую очередь с изменой присяге – «крестному целованию». Тема неверности, ненадежности людей в документах эпохи была осмыслена, так сказать, по горячим следам. Достаточно вспомнить, как формулировалась мотивировка отказа матери Михаила Романова дать своего сына на царство: «Московскаго государства многие люди, по грехом, в крестном целовании стали нестоятельны». А согласно Ивану Тимофееву, впервые описавшему события смуты с историософских позиций, люди этого времени были «словопревратни удобь, и всяко неутвержени ни в чем, в делех же и словесех нестоятельны, по всему вертяхуся, яко коло» [5]. Но если подобные характеристики не исключают растерянности своих авторов, то Гермоген, твердо представлявший себе во всякий момент смуты, чего следует держаться, прямо называет изменников «врагами креста Христова» и говорит о нарушении присяги как об «отпадении славы Божия».

Особенность восприятия смуты патриархом Гермогеном состоит в постановке им на главное место гибели души, что связано в первую очередь с изменой присяге – «крестному целованию»

Призывы патриарха к покаянию не остались без последствий. В первые годы после своего окончания смута была осмыслена как призма, вобравшая все грехи всех сословий русского общества, которые, согласно покаянному «Плачу», в 1620-е гг. читавшемуся после кафизм на всенощной под 22 октября (ст. ст.), «Содома и Гоморры и прочих безчисленных бесовских язв исполнишася». Гермоген в грамоте 1606 г. тоже называет «безчисленные наши всенароднаго множества грехи» причиной обольщения, в котором русские люди признали царем самозванца. Фигуре Лжедмитрия (равным образом I и II) он сознательно придает черты антихриста: представители всех сословий, по словам патриарха, «поклонишася ему… и острием меча падоша, побораючи по нем злое», а он «воцарися, и всю Русь нашу, воистину святую и Богом любимую, восхоте не токмо обесчестити, но и конечно разорити, и святыя церкви в римские костелы хотя превратити, и люди Божия погубити, малодушные же во след погибели своея с собою во ад свести» [6].

Борьба против самозванцев и поддержка Василия Шуйского, начиная с переворота в Кремле, вывела патриарха из того поля политического нейтралитета, к которому призывала его значительная часть боярства. Стоит отметить, что Церковь покинула это поле в лице не большинства, но активного меньшинства своих служителей, среди которых патриарх был самым крупным; а на фоне московского боярства, спешившего покончить со смутой ценой подчинения иноземной династии, он казался совершенно одиноким в своей непреклонности [7]. Очевидно, что за позицией, пронесенной до мученической кончины, стояла сила принципа. Любое решение, принимаемое коллегиально «начальными людьми» русского государства, будь то призвание на престол королевича Владислава, наказ смоленскому посольству или допуск в Москву польского гарнизона, Гермоген одобрял или отвергал исходя из ясных, не менявшихся оснований, которые хорошо видны в его словах и поступках. При этом нельзя не признать, что принципиальность патриарха в условиях смутного времени оказалась более дальновидной, чем все расчеты профессиональных политиков.

Гермоген выдвигал единственный в своем роде критерий, позволявший судить о намерениях власти – отношение к православной вере

Итак, смысловым центром смуты для Гермогена было самозванство как прообраз царства антихриста. Парадоксальность феномена самозванства состоит в том, что, пройдя процедуру коронации, самозванец формально становится монархом, и его критик, опять же формально, выступает как противник действующей власти. Основания отказа в лояльности коронованному самозванцу лежат не в юридической плоскости, а в его сомнительном прошлом, и, выражаясь несколько современно, в антинациональном характере его политики. Здесь Гермоген выдвигал единственный в своем роде критерий, позволявший судить о намерениях власти – отношение к православной вере. Следует отметить, что этот критерий был тесно связан с представлением о России как оплоте православия, сформировавшимся в начале XVI в. Хотя оба Лжедмитрия не отказывались от внешних проявлений лояльности к православию, практика – женитьба на Марине Мнишек и прибытие в Россию представителей латинского духовенства – демонстрировала их реальное положение креатур иноземной религиозно-политической силы, что и составляло главный признак самозванства.

Отсюда понятно, что между самозванством и законной, с точки зрения пытавшихся навести в стране порядок бояр, властью короля Сигизмунда для Гермогена не было никакой разницы. Бояре имели определенные основания не считать себя вероотступниками, настаивая на присяге польскому королю, так как официальную политику Речи Посполитой отличала веротерпимость. Условие православности монарха, выдвинутое Гермогеном, исходило не из правосознания и не из политических амбиций патриарха, но из его взгляда на защиту православия как на смысл существования русского царства. Между посланием Филофея «О исправлении крестного знамения и содомском блуде», в котором эта идея высказана с полной ясностью, и мировоззренческой основой преодоления смуты существует прямая связь; упоминание «Содома и Гоморры» в «Плаче о пленении и конечном разорении Московского государства», официально выражавшем покаяние всех сословий, служит одним из признаков этой связи.

Патриарх Гермоген отказывает полякам подписать грамоту. Художник — П. Чистяков

В исторической литературе неоднократно подчеркивался тот факт, что в поисках сил для преодоления смуты уже обреченный на смерть патриарх обратился через головы бояр напрямую к «миру» – то есть обществу своего времени. Гермоген апеллирует к «миру» уже во втором воззвании 1607 г. к противникам Василия Шуйского: «Вы, забыв крестное целованье, немногими людми восстали на царя… а мир того не хочет да и не ведает». В грамоте, посланной в 1611 г. в Нижний Новгород, он шлет благословение церковным, служилым чинам «и всему миру», наказывая им «бесстрашно» говорить боярам, чтобы они не принимали на царство сына Марины Мнишек. Здесь «мир», фактически, вопреки нормам феодальной иерархии, ставится выше бояр, на высоту положения будущего Земского Собора. Действительное значение «мира» в формировании нижегородского ополчения хорошо известно. «Отличительной особенностью Смуты, – писал об этом Ключевский, – является то, что в ней последовательно выступают все классы русского общества, и выступают в том самом порядке, в каком они лежали в тогдашнем составе русского общества, как были размещены по своему сравнительному значению в государстве на социальной лествице чинов. На вершине этой лествицы стояло боярство; оно и начало Смуту» [8].

В воззвании патриарха к «миру» не просматривается, однако, признаков политической теории; скорее, оно исходит из практики, в которой «мир» привык составлять естественную низовую оппозицию притязаниям боярства. Гермоген, а за ним и организаторы ополчения, стихийно задействуют все функции «мира» – связи между городами, помогающие рассылать послания, навыки выборной организации, богатство мирской складчины.

Идея обновления через общее покаяние, занявшая центральное место в русской мысли после событий тех лет, сформировалась во многом благодаря Гермогену

Что касается отношений между расколотыми частями русского общества, патриарх не оставлял мысли «о совокуплении всех православных християн паки воедино» [9]. В том же духе выдерживал он от начала до конца и свое отношение к церковным деятелям, оказавшимся в разных лагерях: он считал их заложниками политического разброда паствы и крайне редко прибегал к церковным прещениям в своей борьбе. Во второй грамоте к земскому ополчению Гермоген ставит условием будущей победы обещание Богу не творить грехов (блуда, разбоя, неправосудия, колдовства) и предостерегает от отчаяния в Божьем милосердии [10]. Мы едва ли ошибимся, утверждая, что идея обновления через общее покаяние, занявшая центральное место в русской мысли после событий тех лет, сформировалась во многом благодаря Гермогену, который предвосхитил ее в своем поэтическом произведении еще 1590-х гг. – тропаре Казанской иконе Божией Матери. Одно из самых любимых церковным народом песнопений по сей день, это молитвенное обращение к «Заступнице Усердной» имеет рефреном пять раз повторяющееся слово «все». Несмотря на «обременение грехами многими», никто не оказывается отвергнутым, когда предстоит иконе «умиленною душею и сокрушенным сердцем… со слезами». По всей видимости, для русской истории XVII в. эта простая мысль имела самые важные последствия, так как она не оставляла места эскалации взаимного мщения, которым всегда чревато подведение итогов смутного времени.

________________________

[1] Акты археографической экспедиции. СПб., 1836. Т. 2. № 61. С. 139.

[2] Срезневский И.И. Материалы… СПб., 1893. Т. 1. С. 305.

[3] См.: Лисейцев Д.В. Еще раз о происхождении, содержании и хронологических рамках понятия “Смута” // Московский журнал, № 4 (2002). С. 2-7.

[4] Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича. СПб., 1859. С. 25.

[5] Временник Ивана Тимофеева. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1951. С. 110.

[6] Акты археографической экспедиции. СПб., 1836. Т. 2. № 58. С. 130.

[7] Платонов С.Ф. Очерки по истории смуты в Московском государстве XVI-XVII веков. СПб.: Наука, 2013. С. 284.

[8] Ключевский В.О. Курс русской истории. Лекция 42.

[9] Акты археографической экспедиции. СПб., 1836. Т. 2. № 58. С. 134.

[10] Володихин Д.М. Патриарх Гермоген. М.: Молодая гвардия, 2015. С. 197.

 

Прокомментировать

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *