Аналитика

Церковный аспект международных отношений на постсоветском пространстве

Церковь иногда рассматривают как инструмент «имперской политики» на постсоветском пространстве. Однако неподатливость «инструмента», сложность его использования и, одновременно, устойчивость, которая проявляется негативно в череде расколов при всякой попытке решать церковные вопросы политическими средствами, показывает ложность подобного взгляда. Церковь, ее сознание, память правильнее рассматривать не как инструмент, а как возможность, которой можно воспользоваться, но которую можно и упустить.

Представляется, что и сам термин «имперская политика» сегодня может быть применяем только метафорически, причем чаще всего эта метафора является орудием в руках противников реинтеграции народов бывшего СССР. Дело в том, что континентальная империя есть способ организации пространства на основе системы взаимных обязательств народов при единстве идеи организующей силы, которая, как писал один из самых значительных классиков европейской мысли, принадлежит «народам с наибольшей силой сознания»[1]. Нет идеи – нет силы.

Судьба как Российской Империи, так и Советского Союза демонстрирует, что империя может существовать до тех пор, пока господствующие в ней слои способны поддерживать идею, легитимирующую их господство, и что, как правило, не веря сами в эту идею, они теряют способность и к ее поддержанию. Видимо, затраты энергии ума на согласование идеи с эмпирической действительностью так сильно превышают затраты на ее продвижение в массы внешним, поверхностным способом, что ум, лишенный той мотивации, которую дает вера, переходит в режим производства холостой пропаганды, увеличением расхождения между идеей и реальностью подрывающей основы строя, который она обслуживает.

Но если Церковь не является инструментом, а имперской политики сейчас на постсоветском пространстве нет за отсутствием субъекта таковой, то не верно ли будет определить церковное единство русских, украинцев, белорусов и молдаван как реликт безвозвратно уходящих в прошлое отношений? Ответ на данный вопрос будет отрицательным, и я попробую показать, почему.

Реинтеграция бывшей метрополии

            Континентальная империя, благодаря декларируемым ею принципам справедливости, силы и великодушия[2], вбирает в себя земли, которые благополучно могли бы существовать порознь или в составе других государств, но распад империи обычно влечет за собой разрыв связей и между теми регионами, которые с точки зрения экономической географии, а чаще всего также истории, несамодостаточны друг по отношению к другу[3]. Для империи они составляли не «национальные окраины», а метрополию. Линии разлома проходят здесь не по реальным этническим, тем более не по географическим и экономическим границам, а по перифериям центров притяжения региональных элит – некогда отсеков машины имперского управления. Фактически, созданная империей бюрократия, заинтересованная теперь в сохранении status quo, парализует низовые, народные силы, стихийно настроенные на реинтеграцию.

Тем не менее, на экономическом уровне реинтеграция оказывается неизбежной, поскольку непосредственным образом реализует интересы тех же управленческих групп. Увеличение издержек с целью поддержания обратных процессов становится возможным только на пути к дальнейшему распаду пространства с катастрофическим сценарием для населяющих его народов, то есть на пути «сдачи» элитой подвластной ей территории, но чаще оно лишь имитируется ради ее самолегитимации. Подобная имитация затрагивает и культурную сферу, значение которой современная «знать» осознает крайне слабо и искаженно. В этих условиях естественными, живыми силами интеграции остаются смешанные семьи, язык, историческая память и религиозная вера. Со стороны легитимирующей элиту пропаганды им противостоит идеологема этноцентризма.

Этноцентризм как идеологема

            Этноцентризмом я называю здесь идеологему, согласно которой наличие у народа особенностей – языковых, бытовых, культурных – представляет собой достаточное основание для создания национального государства. Идеологемой является такая идея, которая может быть положена в основу идеологии. Она отличается от идеологии тем, что не дополняется идеями, отвечающими на проблемные вопросы (например, о том, что делать с правами национальных меньшинств), а игнорирует сами эти вопросы, либо решает их непоследовательно, с логической точки зрения беспомощно.

Идеологема, таким образом, выступает эрзацем идеологии. Ее функция, как правило, состоит в поддержании напряжения между субъектами реинтеграции, так как снятие этого искусственно создаваемого напряжения ведет к идейному коллапсу автономии региональных элит. Поэтому идеологема этноцентризма строится на противопоставлении, примером чему может служить название книги, опубликованной в 2003 году в московском издательстве «Время» под авторством Л.Д. Кучмы: «Украина – не Россия».

Несостоятельность этноцентризма как простой идеологемы доказывается историей любого существующего государства, так как среди них нет моноэтничных. Та же логика, по которой небольшое государство включает в себя иноэтнические районы, позволяет включить само это государство в состав большего. Быть центром государства для этноса – на самом деле значит интегрировать пространство ценой уступок или издержек на основе некой идеи, которая может быть принята всеми участниками процесса интеграции. Свести эту идею, за отсутствием позитивного содержания, к противопоставлению себя своему ближайшему соседу возможно лишь ценой его последовательной демонизации, создания его черного мифа, который обязательно рано или поздно выдаст свой фантастический характер.

Можно ли сконструировать историю?

            Вопреки мнению многих специалистов по связям с общественностью, труды которых нацелены на достижение кратковременного эффекта, обслуживающего чаще всего присваивающую, а не созидательную деятельность управленческих групп, историю можно сконструировать лишь обеспечивая стабильно низкий уровень образованности народа, включая упомянутые группы. Но это ведет к деградации элиты с последующей утратой ею своих функций. Без исторической памяти, опираясь на один лишь скороспелый миф, народ теряет ориентиры во времени, а затем и интерес к времени, что радикально сужает горизонт его жизненного мира.

Историческая память в Церкви

            Церковь, по богословскому определению, «есть от Бога установленное общество человеков, соединенных Православною верою, законом Божиим, священноначалием и Таинствами»[4]. Священноначалие обеспечивает историческое преемство Церкви; его предназначение состоит в том, чтобы охранять от искажений догматическое и нравственное учение («веру» и «закон»), а также преподавать мирянам установленные Иисусом Христом и апостолами Таинства. Поскольку легитимность иерархии не существует без исполнения ею всех этих функций, не может быть и речи о том, чтобы Церковь утратила историческую память. Это самый памятливый институт в современном обществе, доказательством чему является ежедневное чтение псалмов Давида (X в. до н.э.) на священном языке славянских народов, созданном в IX в. н.э.

Специфика памяти Церкви нашла свое отражение уже в исторических книгах Ветхого Завета: из всех событий древнееврейской истории в них вошли преимущественно те, которые выражают отношения израильского народа с Богом. Такой характер памяти делает Церковь хранительницей предания, а не позитивистски понимаемого набора нейтральных событий. Это сближает ее с народной жизнью, в которой именно предание, а не хроника, является самой устойчивой формой самосознания во времени. Церковное предание формально является частью более обширного народного, но для верующих, наоборот, вся земная история умещается в историю Церкви – небесной, ветхозаветной и новозаветной.

Таким образом, Церковь сохраняет свое самосознание поверх политических разделений, а четверть века, прошедшая со времени заключения Беловежских соглашений, для нее, строго говоря, вообще не является сроком. В то же время, Церковь оказывает очень ограниченное влияние на политику – как правило, строго пропорциональное силе и авторитету верующих в данном обществе, а это зависит и от их сплоченности, и от соблюдения ими заповедей Основателя Церкви. Сиюминутное использование политиками ресурса исторической памяти Церкви, не подкрепленное верой, которая может реализоваться только через покаяние в грехе, лишь иллюзорно изображает политическое влияние Церкви, на самом деле являясь просто медийной эксплуатацией ее образа.

Основания церковного единства

            Тем не менее, Церковь служит бытию мира тем, что живет собственной жизнью, автономной от мира. Эта жизнь, способная перейти в подполье в ходе гонений, и составляет отличительную особенность Церкви, а количество людей, готовых на такие жертвы, образует реальный потенциал ее силы.

Для верующих небезразличен вопрос о видимом единстве Церкви, так как для них небезразличен вопрос об истинной иерархии, хранящей предание. Они не мыслят государственные границы достаточным и самодовлеющим основанием для разделения Церкви. Однако важно помнить, что Православная Церковь не имеет и видимого единства организации по всему миру: она полицентрична, состоит из поместных, автокефальных и автономных Церквей.

Каким же будет основание для единства Церкви в каждом конкретном случае? Пример возвышения Константинополя в IV веке показывает, что главное положение свойственно занимать Церкви региона, интегрирующего другие (на то время – имперской столицы). И наоборот, попытка сохранить это положение в иных условиях принимает вид политической интриги, а не действительного доминирования, как мы видим на примере печальных событий текущего времени. Константинопольская Церковь ни в коей мере не была этнической Церковью греков; то же самое можно сказать и о Православной Российской Церкви (название до Революции 1917 г.), которая не была этнической Церковью великороссов.

Итак, вопрос о единстве Церкви на постсоветском пространстве есть на самом деле вопрос о преобладании реинтеграционных или дезинтеграционных процессов. Силы, заинтересованные в последних, будут естественно способствовать разложению Церкви, но стихийные силы церковного народа, особенно его «пассионарной» части, будут поддерживать единство до тех пор, пока не наступит окончательный распад этого пространства и крах населяющих его народов.

Православие как идея

            Даже от невооруженного специальной научной оптикой взгляда не может укрыться то, что реинтеграция народов бывшего СССР идет непоследовательно, хаотично, со множеством нерешенных противоречий, а иногда, как в случае с Украиной после 2014 г., идет вспять. Очевидно, что как сам процесс в целом, так и любой из его субъектов не обладает внятной идеей своего развития.

Идея есть идеальная цель, способная обеспечивать волю к устойчивому и долговременному движению. Ей присущи качества смысла – то есть разумного начала, подчиняющего конкретные шаги единой цели. Идеей человека может быть, например, любовь к Родине, ради которой он трудится и готов жертвовать жизнью; но идеей существования страны любовь к ней ее граждан быть не может, как не может быть и смыслом жизни человека его любовь к самому себе. Даже убежденному эгоцентристу приходится выстраивать жизненные цели исходя из своих интересов, а не только из факта собственного существования. Но какими могут быть интересы у безыдейного государства, кроме интересов элитных групп, которые противоречат друг другу, а нередко, если модель поведения этих групп в большей степени присваивающая, чем созидающая, – также жизненным интересам народа?

Без идеи субъект интеграции не может быть нравственной силой, способной к обустройству больших пространств, но вынужден оставаться эксплуататором случайно сохранившихся ресурсов и связей, работающим на их износ и распад.

Идеей, во имя которой созидалась Российская Империя, было сохранение христианства от западных искажений и освобождение православных народов из-под иноверного гнета. Заметим, что, несмотря на последовавшую гибель Империи, цели, которые она перед собой ставила, были большей частью достигнуты. Коммунистическая идея, послужившая стимулом к реинтеграции, оказалась менее долговечной, и потенциал ее приверженцев сейчас выглядит слабее, чем потенциал православных верующих. Есть ли еще другая идея на постсоветском пространстве, способная объединять народы? Возможно, для мусульманских регионов ее готов предложить политический ислам. Некий потенциал наличествует у пантюркизма, панфинизма и других идеологий с расистским оттенком, предполагающих коренной передел исторического ландшафта.

Что же касается судьбы восточнославянских народов, кроме православной веры, у них нет другой идейной почвы для единения. Славное прошлое, включая Победу в Великой Отечественной Войне, может объединять ностальгически, но не создает образа будущего. Наоборот, защита христианства от искажений обещает быть актуальной до самого конца существования мира. Правда, здесь есть одна существенная трудность: невозможно начать стремиться к этой цели без покаяния в совершенных грехах и твердого намерения не совершать их впредь. Бог не уступает Своих прав ни политикам, ни идеологам.

[1]    Вико Дж. Основания новой науки об общей природе наций. М.: Рипол классик, 2018. С. 53.

[2]    Там же. С. 52.

[3]    Так, только географо-экономически взаимно несамодостаточны Россия и Прибалтика, Россия и страны Средней Азии, ставшие для бывшей «метрополии» основным поставщиком трудовых ресурсов; но Россия, Украина и Беларусь взаимно несамодостаточны также исторически: не имея единства, они должны значительную часть своей истории, зафиксированной в письменных памятниках, объявить предысторией, либо сфальсифицировать.

[4]    Пространный христианский катихизис Православной Кафолической Восточной Церкви / Сост.: свт. Филарет (Дроздов). М.: Издательский Совет Русской Православной Церкви, 2006. С. 61.

Примечание:
Настоящая статья подготовлена для сборника материалов по итогам круглого стола «Союзное государство России и Белоруссии: достижения, проблемы, перспективы» (Москва, 27 сентября 2018 г.).

Прокомментировать

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *