Аналитика Политика и общество Россия

Екатеринбург: откуда столько ненависти?

Екатеринбургские события внезапно открыли для нас тот факт, что российский гражданский активизм и гражданское общество — это не милое и доброе движение борцов за идеалы свободы, а уродливый «франкенштейн», сочетающий в себе черты комсомольских антирелигиозных рейдов с националистическими кричалками в духе: «Кто не скачет, тот…».

Категоричность взглядов, явленная противниками строительства храма в Екатеринбурге, совершенно не свойственна вчерашней игровой эпохе постмодерна. И тот факт, что екатеринбургские антиклерикалы пошли на насилие ради своих идеалов, лишний раз демонстрирует, что старый модернистский проект, который, по мнению Юргена Хабермаса, не был до конца завершен, проиграв на время постмодернизму, вновь поднимается на занятые им когда-то позиции. А вместе с духом модерна поднимают головы и его вчерашние сателлиты — тоталитаризм мышления, действие ради действия и популизм.

Современный российский антиклерикальный дискурс невероятно далек от европейского или американского. Корни нашего «безбожия» в своего рода «атеистической» панике — социальной фрустрации тех, кто не смог найти себя в изменчивости нового постиндустриального, постсекулярного мира. Приняв смену идеологического и культурного порядка в 90-е, сегодня «антиклерикалы» поняли, что не только не смогли приспособиться под новые реалии, но и, главное, потеряли монополию на регламентацию пространства общества. Их привычный мирок рушится под безразличное покачивание маятника времени. Верующие почему-то больше не хотят сидеть в своих гетто и навязчиво претендуют на равные с неверующими права в определении настоящего. Исчезли столь милые сердцу эвфемизмы, как «кекс весенний», да и верующих больше нельзя поучать, нельзя определять как они должны себя вести, а как нет. Теперь нужно договариваться, вступать в переговоры, отказаться от позиции силы. И ничего кроме страха и паники эти изменения у антиклерикалов не вызывают.

Корни нашего «безбожия» в своего рода «атеистической» панике — социальной фрустрации тех, кто не смог найти себя в изменчивости нового постиндустриального, постсекулярного мира

Да, в екатеринбургском погроме приняло участие невероятное до сих пор количество молодежи, тех, кто не видел, да и не мог видеть эпоху «развитого атеизма». Исследование причин их участия должно стать темой отдельных статей. Здесь же я позволю себе высказать несколько замечаний о характере екатеринбургских событий, их дискурсивных особенностях.

Как с листа: элементы ур-фашизма в российском антиклерикализме

В своё время итальянский философ Умберто Эко определил 14 признаков «вечного фашизма» (или в терминологии самого мыслителя — «ур-фашизма»)[1]. Несмотря на то, что речь идет о дефиниции ксенофобской идеологии, многие пункты того «шорт-листа» могут быть приложены к антиклерикальным настроениям, которые растут в российском обществе (и в частности в Екатеринбурге) в последнее десятилетие. Для примера рассмотрим ряд текстов противников стройки: петицию «Сохранить парк у Театра драмы», описания их групп и «ивентов», а также комментарии отдельных участников.

Во-первых, налицо явный культ традиции. Да, как не парадоксально это звучит, но дискурс борьбы за устоявшийся порядок оказался свойственен именно антихрамовой петиции: «сохранить парк», «сумели защитить городской пруд», «не допустить испорченного вида»[2]. Сохранить, защитить, не допустить — вот типичная риторика противника любых изменений.

Авторы петиции против стройки не ограничиваются этим и предлагают: «давайте пофантазируем (sic!) как изменится жизнь вокруг храма»[3]. В ужасающем будущем им видятся запреты концертов на площади, разгон поющей под гитару молодёжи и брейкдансеров. И из этого иллюзорного страха рождается только одно возможное решение — бороться против строительства храма. Для сравнения верующие в данном конфликте оказываются более прогрессивными и гибкими. Первоначально ещё в 2010 году храм святой великомученицы Екатерины планировали построить на его историческом (так сказать, традиционном) месте — нынешней площади Труда. Однако реконструкция вызвала протесты, и верующие согласились перенести стройку вначале на городской пруд, а затем и к Театру драмы.

Во-вторых, одержимость теорией заговора. Рефреном через всю петицию проходит мысль о «непрозрачной заинтересованности спонсоров и РПЦ». Верующих обвиняют, что под видом храма в городе откроют «очередную резиденцию священнослужителей с парковками, банкетными залами и прочими «дарами» населения». При этом собственное, не подразумеваемое, а прямо декларируемое двоемыслие противников строительства не смущает. В описании события «Включи свет/флешмоб в сквере/ср. 15.05.19» авторы утверждают: «Это не будет просто прогулкой». И тут же: «де-юре это прогулка»[4].

В задачу теории заговоров, по У. Эко, входит достижение состояния, когда «сочлены будут ощущать себя осажденными». И наши российские борцы с Церковью явно это ощущают. Интернет-издание «Медуза», которое никак нельзя обвинить в искажении идей протестующих, прямо передает эмоциональное состояние противников храма: «мы будто проснулись в оккупированном городе»[5].

В-третьих, последователи идеологии должны «чувствовать себя оскорбленными из-за того, что враги выставляют напоказ богатства, бравируют силой». И вновь возвращаемся к петиции, точнее к комментариям, которые оставляют рядовые противники строительства храма. Приведем самые цензурные: «…нас всех хотят этого [зеленых зон] лишить и поставить очередную каменную холодную махину, «символ самолюбия и самодурства очередного богатенького дяденьки»», «РПЦ зажрались!», «пускай чиновники отмывают деньги в другом месте», «нам нужна зелень, а не золото». Последнее противопоставление весьма показательно. Противники стройки видят в ней только символ богатства Русской Церкви, золото куполов, при этом отказываясь признавать за храмом какую-либо иную ценность.

В задачу теории заговоров, по У. Эко, входит достижение состояния, когда «сочлены будут ощущать себя осажденными». И наши российские борцы с Церковью явно это ощущают

Также весьма показательно заявление одного из участников антиклерикальной акции Александра Царикова. В своей непродолжительной речи для телеканала «Би-Би-Си» он дважды акцентировал внимание на боевой подготовке охранников (sic!) стройки и подъехавших к ним спортсменов. Последних активист назвал «боевиками РМК («Русская Медная Компания» — прим. Н.Х.)», а также порадовался, что «никто из охранников или бойцов РМК не достал травматы и не начал стрелять». При этом о применении силы со стороны протестующих Цариков, разумеется, тактично умолчал. Ну и, конечно же, он акцентировал внимание на богатстве и влиянии организаторов стройки: «финансовое положение и социальный статус достаточен для них, чтобы продавить любое своё желание и его реализовать».

В-четвертых, налицо квалитативный популизм, то есть представление о том, что народ — это не количественное объединение всех граждан, а качество, монолитная воля, воплощенная в Вожде или небольшой группе (несмотря на то, что на момент написание данной статьи петицию поддержало всего около 52 тыс. человек, её авторы прямо пишут: «носителем суверенитета <…> является народ. Этот народ, мы с вами, имеет право…». Таким образом, на лицо подмена понятий — группа противников храма, являющаяся частью народа, претендует в устах авторов петиции на роль всей российской гражданской нации в целом).

Квалитативный популизм, то есть представление о том, что народ — это не количественное объединение всех граждан, а качество, монолитная воля, воплощенная в Вожде или небольшой группе

У. Эко на удивление очень точно спрогнозировал интернет-будущее «ур-фашизма». «За примером качественного популизма необязательно обращаться к Нюрнбергскому стадиону или римской переполненной площади перед балконом Муссолини. В нашем близком будущем перспектива качественного популизма — это телевидение или электронная сеть «Интернет», которые способны представить эмоциональную реакцию отобранной группы граждан как «суждение народа»»[6]. Кажется, что эти слова были произнесены философом только вчера, однако им уже более 20 лет.

«Кто не скачет, тот за храм!»

Ещё раз повторюсь, современный российский антиклерикализм не является «ур-фашизмом» в прямом смысле этого слова. Их ощущение собственного единства основано не на чувстве национальной исключительности. Ни Церковь, ни её противники не представляют собой особой нации или расы, не существует и особого православного фенотипа. Однако элементы ур-фашизма свойственны самым разнообразным тоталитарным идеологиям, и, как пишет У. Эко, «достаточно, наличие хотя бы одной черты, чтобы позволить фашизму развернуться вокруг неё»[7]. В дискурсивной практике же российского антиклерикализма их можно насчитать, как минимум, четыре.

Кроме того, наших антицерковников роднят с классическими ксенофобами также и используемые ими методы конструирования «Другого». По сути любой «Другой» — еврей, афроамериканец или «верун», «поп» — это собирательный персонаж, фантазм. В реальности его не существует, это воплощенное Ничто. И как любое Ничто, оно противостоит Бытию (т. е. нашему миру), стремится его разрушить, и, более того, постоянно разрушает, являясь проводником хаоса или даже самим Хаосом. Славой Жижек указывает, что основной аргумент расизма заключается в утверждении: «если бы Их здесь не было, жизнь была бы идеальной, и общество снова стало бы гармоничным»[8]. Однако причинно-следственные связи в этом утверждении нарушены. Общество расколото не из-за существования «Другого» (оно будет расколото всегда, пока в нем будет сохраняться плюрализм мнений), а образ «Другого» существует из-за того, что расколото общество. Он заплатка, которая должна оправдать отсутствие в мире символического порядка (переводя на язык екатеринбургских событий: не общество Екатеринбурга оказалось расколото, потому что пришли «жадные попы» и захотели построить храм, а образ «жадных попов» появился в медийном поле, потому что в городе нет единства).

И да, «жадные и богатые попы» — это еще один важный симптом. «Другой» в ксенофобских карикатурах всегда пишется двумя главными красками (говоря словами С. Жижека — определяется двумя «расистскими фантазиями»). Во-первых, он имеет привилегированный доступ к наслаждению. Во-вторых, он всегда пытается украсть это наслаждение у нас. И хотя словенский философ пишет опять таки о расистских образах, его слова на удивление хорошо определяют картину мира российского антиклерикала. Православный священник в глазах последнего — это «толстый поп на мерсе», с «золотыми часами», «квартирами» и «миллионами в сейфе», а его приспешники среди верующих — это богачи, финансовое положение и социальный статус которых достаточен, «чтобы продавить любое своё желание». Но и этого «РПЦ» мало, и они стремятся лишить нас наших наслаждений — забрать наши деньги, землю в центре города или безжалостно выкорчевать наши парки.

Как же так получилось, что российский антиклерикализм XXI века, принимающий образ актуальных протестных выступлений, использующий все достижения современных информационных и социальных технологий, имеет так много общего с тоталитарными идеологиями аж прошлого столетия? Во многом это предопределено отсутствием собственно российского антиклерикального опыта. Постсекулярные 90-е и «нулевые» характеризовались возвращением религии в социальную и политическую жизнь России. По большей части это происходило не только под патронажем власти, но и при воодушевленном согласии народных масс. Сам же антиклерикализм стремительно маргинализировался, а отдельные его сторонники больше походили на хулиганов и вандалов, чем на идейных борцов. С подъёмом антицерковных настроений в начале 2010-х, антиклерикалы обратились к модным тогда формам протеста (наследовать советский опыт противостояния Церкви они не могли ввиду отсутствия властной поддержки). Однако внутреннее наполнение (стереотипы о Церкви, дискурсивные практики и даже отдельные символы) оказались заимствованными из прошлой, советской действительности. А вместе с этим современные активисты заимствовали и все те тоталитарные особенности, отмеченные нами выше. Вот и получается, что хотя меха екатеринбургских событий совершенно новые, вино, влитое в них, имеет столетнюю выдержку.

Общество расколото не из-за существования «Другого» (оно будет расколото всегда, пока в нем будет сохраняться плюрализм мнений), а образ «Другого» существует из-за того, что расколото общество. Он заплатка, которая должна оправдать отсутствие в мире символического порядка

И всё же, что лежит в основе всех тех особенностей, которые роднят российский антиклерикализм с ксенофобией? Ответ прост — страх и фрустрация. Всеми силами нынешние антиклерикалы пытаются «сохранить» границы меняющегося мира, пытаются задержать в руках свои рушащиеся традиции, не замечая, что те уже давно, будто песок, утекли сквозь пальцы. Но причиной тому ни верующие, ни священники, ни Церковь. И это важно донести до противников храма в предстоящем общественном диалоге. Нельзя допустить, чтобы страх изменений, «атеистическая» паника переросла в кровавое насилие. Этот мир просто меняется, и не всегда изменения это плохо.


[1] Перечень признаков «ур-фашизма» см.: http://interglacial.com/pub/text/Umberto_Eco_-_Eternal_Fascism.html (на англ.); русский перевод всего конспекта выступления философа: https://echo.msk.ru/blog/echomsk/1716012-echo/

[2] Текст петиции на сайте change.org

[3] Там же.

[4] https://vk.com/lightsonekb (к сожалению, на момент публикации материала страница уже была удалена, однако она всё ещё доступна в кэше Google)

[6] Цитата по русскому переводу: https://echo.msk.ru/blog/echomsk/1716012-echo/

[7] В английском тексте: «But it is enough that one of them be present to allow fascism to coagulate around it» ( см.: http://interglacial.com/pub/text/Umberto_Eco_-_Eternal_Fascism.html).

[8] С кратким анализом философского осмысления С. Жижеком проблем ксенофобии можно ознакомиться: Myers T. Slavoj Žižek. London: Routledge, 2003. — P.107-109.

 

Прокомментировать

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *